Книга: Прогулки по Парижу с Борисом Носиком. Книга 1: Левый берег и острова

Две улицы 15-го округа

Две улицы 15-го округа

Эти две длинные улицы левого берега Парижа – Вожирар и Лекурб – редко поминают путеводители и редко навещают туристы. Тем больше у нас с вами оснований прогуляться по ним, тем больше надежды набрести на уголки повседневной парижской жизни, не затронутой туристической лихорадкой, на исконно парижские улочки, рыночки, магазины. Несмотря на беспардонное наступление новостроя, многое еще уцелело в 15-м округе, ибо он велик, один из самых больших округов Парижа. К тому же у нас с вами свои, особые причины посетить эти места: 15-й округ между двумя великими войнами века считался едва ли не самым русским округом Парижа, в не меньшей, а пожалуй что, и в большей степени, чем правобережный 16-й. И хотя поредела в военные и послевоенные годы русская колония Парижа, распалась русская инфраструктура, вполне офранцузились эмигрантские внуки – поди отличи от французов! – а все же набредаешь иногда в 15-м на уголки, напоминающие о великих днях той эмиграции (эмиграции поистине уникальной, какой Франция и не упомнит, ибо, незначительная по численности, она создала в чужом городе особый русский мир и высокого накала духовную жизнь, оставила в культуре приютившей ее страны благие, повсеместно ощущаемые следы).

Упоминания о тогдашнем 15-м округе попадаются и в эмигрантских (увы, не слишком многочисленных) мемуарах, и на страницах старых русских газет и журналов – иной раз просто в рекламе здешних магазинов, вроде знаменитого гастронома Стамбули, обувного магазина «Орел», русской сапожной мастерской, русского кинематографа, русского магазина готовой одежды. Все рекламные объявления обещают обслужить «за умеренную цену и в рассрочку» да еще гарантируют качество с непременною присказкой – «как бывало когда-то в России». Клиент тогдашний еще помнил, как бывало. Именно на эти две улицы, на рю Лекурб и рю Вожирар, зазывают с пожелтевших газетных листов объявления русских адвокатов, русских врачей и русских церквей, ибо здесь, на Вожирар, на Лекурб, в примыкающих к ним переулочках, близ станций метро «Конвансьон», «Волонтер», «Севр-Лекурб» или «Коммерс» кучно жили некогда русские изгнанники. Открываешь мемуары какого-нибудь Гуля – и вот она здесь, рю Лекурб:

«Как-то, дойдя до своего дома № 253 на рю Лекурб, я, как обычно, стал подниматься по лестнице на свой пятый этаж. Без лифта – упражнение не из приятных. Кружишь-кружишь – и на каждом повороте украшение – две турецкие уборные. Вообще, дрянная у нас была квартира. Одна комната с кухней».

Это было написано уже в Америке. Уехав потом в США, чуть ли не все эмигранты на американском-то просторе том с ужасом или снисходительностью вспоминали свое тесное европейское жилье.

В этой части улица Лекурб подходит близко к кладбищу Вожирар и заставе Исси-ле-Мулино, где кончается город. Кстати, за городской заставой, в ближних юго-западных пригородах, где жилье было еще дешевле, тоже селились по большей части русские эмигранты – в Исси-ле-Мулино, Ванве, в тихом Кламаре или Медоне. Впрочем, и улицы Лекурб и Вожирар были в ту пору тихие, окраинные (от собора Нотр-Дам целых три километра). В начале века на этой окраине начали строить дешевые дома для тех, кто победней. В них как раз и угодили русские беглецы. Однако за последние полвека рабочего люда на этих двух улицах поубавилось – тут нынче живет небогатая буржуазия, рантье и вполне состоятельные пенсионеры. И хотя кое-где построили довольно дорогие многоэтажные дома, сохранились еще в переулках и тихие, почти сельские уголки, остались старые живописные магазинчики и даже интересные дома, вроде какой-нибудь Грушевой виллы близ дома № 90 на Лекурб или домов от № 118 до 140-го по той же улице.

Мой же любимый уголок в этой части улицы Лекурб – двор дома № 91. Заходишь во двор, и встречает тебя звоном колоколов маленькая православная церквушка Серафима Саровского, построенная сравнительно недавно, зато уютная, деревянная, с хорошими иконами, принесенными в дар прихожанами. Сами прихожане тут люди на редкость симпатичные, второе, а чаще третье и четвертое поколения старой эмиграции, охотно вступают в разговоры с незнакомыми. Внутри, от пола к потолку церкви, поднимают свои стволы два старых дерева. Когда церковь строили, их не стали валить, а обстроили наверху, у кроны, стекляным колпаком: иной раз поднимешь голову и только тогда поймешь, что это шелест листьев вплетается в хор голосов, читающих или поющих молитву. Я несколько раз приводил в эту церковь друзей, приезжавших из России, и после службы у нас завязывалась беседа с прихожанами. Когда же дочка моя была еще маленькая, я иногда брал ее сюда с собой на воскресное богослужение, и она повторяла за мной со смешным, уже невытравимым французским акцентом: «Госпади, памилюй!»…

Между улицами Вожирар и Лекурб проходит с севера на юг улица Бломе, которую парижане издавна ценили за тишину и спокойствие. Здесь еще и сегодня простирается монастырская лечебница с обширным садом. В доме, который стоял раньше на маленькой площади Бломе, некогда размещались мастерские художников Андре Массона и Хуана Миро. Позднее в этом доме поселился и поэт Робер Деснос. Его навещали здесь другие поэты-сюрреалисты и друзья – Жакоб, Бретон… В память о тех счастливых временах Хуан Миро подарил этой площади одну из самых больших своих скульптур – «Лунную птицу». Тут ее и поставили, на маленькой площади Бломе.

На улицу Бломе выходит короткая улочка Петель. На ней, в доме № 5, в странном одноэтажном выступе этого многоэтажного дома, размещается русская православная Трехсвятительская церковь. В 1931 году, когда митрополит Евлогий порвал с Москвой, часть прихожан осталась верной Московской патриархии. Так вот, в тридцатые годы в подвале дома № 5 по рю Петель и был устроен православный храм Московской патриархии. А в 1958 году, когда дом перестраивали, к дому сделали странную одноэтажную пристройку, в которую и перевели церковь. Помню, как-то, лет 20 тому назад, после воскресной службы один старый, чуть ли не столетний казак остановился рассказать мне о загадочной судьбе этой церкви. Когда надумали перестраивать невзрачный дом № 5, сама Богородица явилась во сне французскому архитектору и просила его порадеть о русских прихожанах. Пробудившись, он начал хлопотать о нынешней странной пристройке кубиком.

Тут же, в 15-м округе, на улице Летелье размещался до войны Союз русских шоферов, объединявший 1200 русских таксистов, из которых хотя и не все были князья (как гласила парижская легенда), а все же многие служили раньше офицерами императорской российской армии. Ну а если не извозом, то чем было заработать на хлеб отставному военному без пенсии? Всего русских шоферов насчитывалось до войны в Париже три тысячи, но уже к концу войны не осталось и половины. В 1932 году тут же в 15-м, неподалеку от рю Летелье, на улице Сен-Шарль помещалась Ассоциация русских шоферов и автозаводских рабочих (как вы могли отметить, общественная жизнь в русской эмиграции была вообще весьма активной). Раз в год ассоциация проводила в Париже День русского шофера, позволявший собирать средства для помощи собратьям-шоферам, которых одолела нужда.

В том же 1932 году неподалеку от рю Лекурб, на улице Мадемуазель, помещался Союз галлиполийцев, дававший курс высшей военной подготовки под руководством генерал-лейтенанта Головина и бывшего профессора Императорской военной академии Николаевского. Здесь русские работяги и официанты снова чувствовали себя в строю. Здесь они находились среди боевых друзей, спутников по дальним странствиям и мытарствам, по «галлиполийскому стоянию».

Близ улицы Вожирар, на улице Оливье-де-Сер, открыта и нынче православная церковь студенческого христианского движения. Здесь же размещается бюро движения.

Улицу Оливье-де-Сер соединяет с улицей Вожирар коротенькая улица Лакретель. В 1936 году в доме № 26 по улице Лакретель жил человек, которого звали Лев Седов. Это был сын Троцкого и его жены Натальи Седовой. Лев Седов погиб (и как легко догадаться, неслучайно) в 1938 году. После его гибели адвокат Троцкого сообщал французскому следователю:

«Установлено, что ГПУ поселило в середине 1936 года по соседству с домом Льва Седова, в доме № 28 по улице Лакретель (а он жил в № 26), бригаду своих агентов: Сергея Эфрона, Смиренского, Дюкоме, Штайнер… которые следили за ним, следуя за ним по пятам, пока некоторые из них не были арестованы в сентябре 1937 г. в связи с убийством Игнатия Рейса… Эта бригада устроила Седову преступную западню в январе 1937 года в Мюлузе… Лев Седов избежал ее лишь благодаря тому, что его переезд был отложен».

Известно, что в связи с убийством Рейса агент ГПУ Сергей Эфрон, злосчастный муж поэтессы Марины Цветаевой, был отозван в Москву и поспешно бежал из Франции. Жену и сына он оставил на попечение коллег из ГПУ и посольства. Они и «пасли» Марину Ивановну – до самого ее отъезда в Союз, а скорей всего, и до смертельной петли в татарском городке Елабуге. Они переселили ее в Париж, в гостиницу «Иннова» на бульваре Пастера (близ станции метро, той самой, где за пять лет до этого попал под поезд молодой поэт Николай Гронский, в которого была влюблена Цветаева), давали ей деньги на жизнь, а потом отправили из Парижа в Москву с «конспиративностью», которую им завещал еще великий конспиратор В. И. Ленин. По последним предположениям цветаеведов, именно их настойчивое внимание и толкнуло ее позднее в петлю (такое внимание не всякий выдержит). Если неподалеку от существующей и поныне гостиницы «Иннова», последнего европейского пристанища бедняжки Цветаевой, свернуть с бульвара Пастера на улицу доктора Ру (rue du Docteur-Roux), то выйдешь к дому № 25. Это очень знаменитое место – Институт Пастера. Имя выдающегося ученого, одного из основоположников микробиологии, Луи Пастера известно если не всякому, то по меньшей мере каждому второму французу, а вот то, что первым помощником Пастера и вторым человеком в его институте был на протяжении десятилетий то один, то другой русский ученый, об этом знает далеко не всякий русский, приезжающий в Париж. С самого основания института (в 1888 году) правой рукой Пастера был будущий лауреат Нобелевской премии, сын русского гвардейского офицера (и внук первого еврейско-русского писателя) Илья Мечников. Мечников был одним из основоположников сравнительной эмбриологии, иммунологии и сравнительной патологии. Он открыл явление фагоцитоза, создал теорию происхождения многоклеточных организмов, заложил основы эпидемиологии холеры, брюшного тифа, туберкулеза и еще и еще.

Великий Мечников умер в Париже в 1916 году. Его бронзовый бюст был установлен перед иммунологическим центром института, носящим его имя, а урну с его прахом можете увидеть в огромном музейно-читальном зале на первом этаже Института Пастера, слева от входа. В этом зале немало русских сувениров. Скажем, бюст русского императора Александра III, жертвовавшего на институт денежные средства, или портреты крупных русских ученых (еврейского происхождения), которых уже тогдашняя Россия (что уж там говорить о беззаботной нынешней) щедро дарила всему миру. После смерти Мечникова ведущим ученым в институте стал его ученик и преемник Александр Безредка, разрабатывавший проблемы фагоцитоза, иммунитета против злокачественных опухолей, проблемы аллергических синдромов. Вместе с Мечниковым А. Безредка разработал метод вакцинации против брюшного тифа да и вообще внес огромный вклад в науку.

Фантастической фигурой был другой сотрудник Пастеровского института Владимир Хавкин (выпускник того же одесского Новороссийского университета, где преподавал Мечников и учился Безредка). В 1893 году Институт Пастера по просьбе британского правительства командировал этого бесстрашного Владимира Хавкина, который успел на себе испытать действие новой противохолерной вакцины, в Индию для борьбы против холеры. Хавкин в массовых масштабах применил вакцину в Индии, а потом разработал там вакцину против чумы. Считают, что ему удалось снизить смертность от бубонной чумы в Индии в 15 раз. Работу его продолжает в Бомбее Научно-исследовательский институт имени Хавкина – гордись, Одесса (а может, и стыдись, Одесса, разбазарившая научные кадры, наподобие нынешней Москвы)…

Во Франции работали ученик Мечникова Сергей Метальников, киевлянин Сергей Виноградский – да разве перечислишь все эти мировые русские имена на нашей скромной экскурсии по 15-му округу Парижа!

Кстати, напротив «русского» музейно-читального зала института хранится в трогательной неприкосновенности квартира великого Луи Пастера со всей ее довольно приличной обстановкой. Где еще увидишь в такой нетронутости хорошего уровня буржуазную квартиру конца XIX века? Непременно загляните на улицу доктора Ру…

И еще один русский уголок грех было бы не навестить, гуляя по русскому некогда XV округу Парижа, по всем этим нашим Вожирарам и Лекурбам. Между улицей Лекурб (в северной ее части) и улицей Денуэт затаилась мало что говорящая нынешним молодым красавицам, неприметная рю Сен-Ламбер (Saint-Lambert), a вот тогда, вот тогда…

В 1933 году в доме 6 на улице Сен-Ламбер открылся Русский молодежный клуб. Казалось бы, что, клуб как клуб, фойе, спортзал, комната заседаний, буфет, курилка, бальный зал. Ну да, танцы, танцы-шманцы, и парни из хороших русских семей, и девушки, и мечты, и надежды, и вздохи, и взгляды, и симпатии… Может, не будь этого клуба, больше было бы одиноких русских, не нашедших «половину своей души» и во всем винивших Париж…

Клуб носил не всем понятное нынче название – «Младоросский дом». Но тогда, в тридцатые годы прошлого века, русским парижанам (да и не только парижанам) название говорило о многом. И в Париже, и в провинции были младоросские дома и даже младоросские «очаги». Почти все русские знали, что есть «Молодая Россия», есть такой союз (а позднее называли его даже «младоросской партией»). Хотя не все, конечно, вникали в тонкости ее партийной программы, ее идеологии. Не все знали (да и нынче не всякий знает), откуда росли у нее ноги. Но не все из тех, кто, в последний раз причесав юный чуб перед зеркалом, идет в клуб на танцы, не все интересуются политикой. Конечно, попадаются такие, но не все. А новые знакомства, любовь, дружба, сочувствие, волнение, они, пожалуй, нужны всем. Мне доводилось читать воспоминания былых младороссов, которые нашли семейное счастье на этих вот младоросских танцульках.

И никогда не забуду, как, гуляя со мной по Ницце, старенький князь Юрий Борисович Ласкин-Ростовский остановился на авеню Оранж и сказал:

– Вот здесь был клуб «Молодой России». А отец не разрешил нам с младшим братом ходить к ним на танцы…

В голосе моего спутника был отголосок былой обиды, хотя ему было уже девяносто.

А я сказал, думая о своем:

– Ваш папа был умница.

Теперь вот жалею, что так сказал. Черт с ней, с политикой, с «младоросской партией». Какая обида стоять на тротуаре и слушать музыку издали, когда тебе двадцать, двадцать пять…

Елена Булацель, часто бывавшая в клубе младороссов, вспоминала полвека спустя:

– Мы много веселились и танцевали до безумия.

Ну а что до союза «Молодая Россия», до партии, до политики, до карьеры ее фюрера Александра Казем-Бека, то это уже другая история. Конечно, связанная и с клубом на Сен-Ламбер, связанная с политическими амбициями, с великокняжеским двором и, конечно, с разведкой, с деньгами… С идеалами и разочарованиями, с жертвами, с грязью (как в политике без грязи?).

Союз «Молодая Россия» был создан на «Всеобщем съезде национально мыслящей русской молодежи» в Мюнхене в начале 1923 года. Было два претендента на пост главы союза: блистательный Юрий Ширинский-Шихматов, бывший кавалергард, представитель одного из самых старых русских родов, шофер и философ, один из зачинателей монархического молодежного движения. Вторым претендентом был дворянин помельче, тоже оратор, шармер Александр Казем-Бек. На первый взгляд шансы Казем-Бека были невелики. Но он победил. Можно было бы догадаться и без подсказки, что кто-то за кулисами выборов и борьбы остановил свой выбор на Казем-Беке. Можно было бы даже догадаться кто. Скажем, тот, кто выигрывал все политические игры в эмигрантских движениях. За год до мюнхенского съезда контрразведка ОГПУ предприняла свою знаменитую акцию, которая носила условное название «Трест». Через год агенты «Треста» успели не только проникнуть во все уже существовавшие эмигрантские организации, но и поучаствовать в создании новых. Об этом, кстати, рассказал позднее один из беглых деятелей операции «Трест», Эдуард Упелинс (он же Опперпут, он же Касаткин, он же Селянинов…): «Все антисоветские организации за рубежом идут на поводу “голоса из России”, то есть т. н. “легенды” ГПУ, которое, сравнительно мало интересуясь программами и правых и левых зарубежных группировок, главное внимание, прямое насилие, ложь и деньги бросает на разработку соответствующей тактики эмиграции в нужном для него направлении. Во всех заграничных организациях агенты ГПУ, очень часто являющиеся главными руководителями этих организаций, всякими провокационными доводами склоняют эмиграцию прежде всего надеяться на советскую эволюцию, отказаться от террора, верить в пресловутый “внутренний взрыв”».

И вот, вглядываясь из нашего с вами прекрасного далека в карьеру младоросского «вождя» Казем-Бека или, скажем, лидера левых евразийцев П. Сувчинского, невольно вспоминаешь эти объяснения беглого «трестовца» Упелинса-Опперпута. Так что, может, из двух перспективных вождей эмигрантской молодежи, боровшихся за первенство в Мюнхене 1923 года, именно Москва выбрала не мудрствующего «изобретателя фашизма» Ширинского, а молодого, до крайности амбициозного и на все готового Казем-Бека. Целью московской операции было удержать эмиграцию от антибольшевистских действий. Цель была достигнута. И евразийцы, и младороссы разыгрывали хитрый московский сценарий и попадали на приманки национал-большевизма. Идеолог «Молодой России» с гордостью цитировал слова идеолога евразийцев Карсавина:

«Там, в России, национал-большевизм уже зарождается, среди нас – это движение младороссов… “Молодая Россия” в качестве верхнего слоя Евразии должна действовать в соответствии с национальным инстинктом, который и является в настоящий момент национал-большевистским…»

«Там, в России…» – умствует в Кламаре Карсавин, но все сведения о том, что происходит в России, и евразийцы, и младороссы получали от умелых разведчиков ОГПУ. Ну а те из них, кто проявлял излишнее любопытство, исчезали за проволокой лагерей.

Но пока были клубы, танцы, обряды, униформы и приветствия, скопированные у итальянских или немецких фашистов, и хитрые лозунги, придуманные на экспорт московскими органами («вторая советская партия», «царь и советы»).

Что молодые, что старые эмигрантские политики проиграли все игры московской разведке.

Что же до тогдашнего кумира молодых младороссов, до их главы Казем-Бека, то он после войны сбежал в Москву и получил там штатную должность. И напрасно былые соратники запоздало плевались ему вдогонку…

Оглавление книги


Генерация: 0.078. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз