Книга: Вокруг Парижа с Борисом Носиком. Том 2

От Невы до Оржа

От Невы до Оржа

Вильбуазен Жювизи-сюр-Орж • Сент-Женевьев-де-Буа • Монлери • Линас • Маркусси • Арпажон • Курсон • Маре • Сен-Сир-су-Дурдан • Сен-Сюльпис-де-Фавьер • Дурдан • Сент-Мем • Сент-Арну-ан-Ивлин

Речка Орж протянулась на добрых полсотни километров и оттого издавна считается вполне серьезной водной артерией Французского Острова. Про нее даже в школе рассказывали в былые времена, да она и теперь с достоинством впадает в Сену. Правда, в тех местах, где она впадает в Сену, такая ныне суета предместья, что и ехать туда тошно. А вот повыше по течению, там, где лежит район со странным названием Юрпуа (иные авторы считают, что у такого названия вполне могут быть скандинавские корни, ибо сами подумайте – Hurepoix) и где долина реки становится уже не предместьем, а тихой провинцией, – там можно еще найти кое-что достойное внимания. Какие-нибудь церкви, дома или, скажем, замки. Например, замок Вильбуазен. Сам замок не слишком впечатляющий, но легенда утверждает, что именно здесь фаворитка короля, прекрасная мадам де Монтеспан, присутствовала на «черной мессе», которую она заказала, чтобы погубить свою соперницу мадам де Ла Вальер. Если верить старинным письменным свидетельствам (и тогдашним свидетельским показаниям), эти страшные мессы требовали жертвоприношений, крови ребенка. Полиция и король расследовали вину маркизы…

Достойным внимания считают стоящий на берегу Оржа городок Жювизи-сюр-Орж (Juvisy-sur-Orge). У въезда в городок, на перекрестке Пирамиды, стоит четырехугольный знак, установленный в 1740 году Академией наук в память о произведенном в 1669 году аббатом Пикаром первом измерении длины земного меридиана (в 1739 году два французских ученых произвели тут второй обмер, что и позволило составить в царствование Людовика XVI новую карту Франции).

В Жювизи осталось кое-что от огромного некогда замкового парка, распланированного в 1657 году самим Ле Нотром. Впрочем, искусственный грот со статуями Аполлона, Геркулеса, Минервы и Пана сооружен был в парке позднее, в начале XIX века. Статуи и фонтаны, установленные на мосту Бель-Фонтен в 1730 году, пришлось перенести из-за расширения госдороги № 7 в 1970 году (и сколько бы ни расширяли эти дороги, автомобилям всегда будет на них тесно). Зато сам по-строенный великим Жак-Анжем Габриэлем в 1728 году мост Бель-Фонтен еще можно увидеть. Сойдя с 7-й дороги, можно полюбоваться и зданием обсерватории знаменитого астронома и писателя Камила Фламмариона, основавшего здесь в 1884 году астрономическое общество в доме, подаренном ему фанатиком астрологии г-ном Мере. На доме – солнечные часы и наивная, в стиле конца XIX века, надпись на латыни: «Ад веритем пер сиенцием» – дескать, к истине через науку. Люди тогда еще верили, что наука приблизит их ко всем тайнам бытия…

Следующим городком на берегу Оржа, представляющим некоторый интерес для французских странников, но исключительный интерес для странника русского, будет городок Сент-Женевьев-де-Буа (Sainte-Genevi?ve-des-Bois) (он находится в двух десятках километров от Парижа, и можно добраться туда, съехав с автострады А6 у поворота на Савиньи-сюр-Орж).

Название свое городок получил в память о чуде, которое совершила покровительница Парижа святая Женевьева: по ее воле в густом некогда здешнем лесу начал бить ключ. Это из области священной истории. Что касается светской истории, истории французской монархии, в которой столь выдающуюся роль играет сердечная (или просто сексуальная) жизнь монархов и их фавориток, то и здесь городок не был обойден историческими событиями. Ибо именно в здешнем лесу, охотясь в угодьях маркиза де Ноая, король Людовик XIV впервые заметил мадемуазель де Фонтанж, которая вытеснила из его сердца (и постели) госпожу де Монтеспан.

Начнем все же с чудесного источника. Рассказывают, что воды его помогли однажды исцелить население соседнего местечка от тяжкой эпидемии. Жители местечка совершили паломничество к источнику, и чудо произошло. Так что и посегодня во второе воскресенье после Пасхи верующие и просто страждущие приходят к этому источнику, лежащему ныне близ дома № 22 на авеню Эскадрильи «Нормандия – Неман». Некоторые авторы возводят существование этого паломничества к друидским временам. Во всяком случае, уже в XI веке здесь стояла церковь, остатки которой были разрушены в ходе каких-то работ в эпоху Реставрации и которую пытались (впрочем, довольно топорно) восстановить полвека спустя.

Мне не раз доводилось бывать в этом самом квартале, где после окончания филфака Ленинградского университета работал «режиссером» (то бишь управдомом) мой друг, смуглый реюньонец Пьер, женившийся на красивой эстонке и нарожавший с ней прелестных детей. Работа у Пьера была завидная, ибо гарантировала бесплатную крышу над головой (а что может во Франции быть дороже крыши?). Пьер приглашал меня на ужин, он научился в Ленинграде готовить прекрасный среднеазиатский плов. Впрочем, независимо от того, что? мы ели у Пьера, мы в заключение моего визита непременно отправлялись к Русскому старческому дому и на русское кладбище. Конечно, в Сент-Женевьев-де-Буа есть и другие досто-примечательности, вроде замкового донжона 1304 года (единственное, что уцелело от замка Гастона Орлеанского, брата короля Людовика XIII). Но ведь донжонов во Франции уцелело много, а вот такой эмигрантский некрополь, как кладбище русской диаспоры в Сент-Женевьев-де-Буа, наверное, вообще на свете один, да и расположенный поблизости Русский дом на улице Косоньер – уникальный старческий дом за пределами России. Так что мы с Пьером, конечно, непременно шли туда всякий раз, когда я приезжал, и без рассказа об этом доме и русском кладбище нам не обойтись.

Бродя по дорожкам в этом редкостном для Франции березняке (Цветаевой, бывшей здесь однажды, и небо над этими березами показалось русским, курским), заново переживаешь перипетии жизней российских изгнанников, а судьбы им выпали бурные и нелегкие: революции, войны, бегство, потеря близких, разоренье, разлуки, жизнь в чужом краю, где никто их не ждал с распростертыми объятьями… Но, конечно, и радости у них были тоже, и любовь, и удачи, и рожденье детей, и вдохновенье, и стихи…

Есть люди, которые обходят кладбища стороной, а есть и такие, что любят бродить по кладбищам («умереть сегодня – страшно, а когда-нибудь – ничего»). Я отношусь к последним, оттого пользуюсь всяким случаем снова побывать в этом уникальном русском некрополе. Думаю, даже краткий рассказ о такой прогулке небесполезен. С одной стороны, он как бы приближает к родному дому тех, кому пришлось умереть на чужбине. С другой – он и родине может напомнить о ее заброшенных на дальний край Европы детях. Заодно он и нам может многое напомнить: одну из страниц русской истории, наших собратьев из эмигрантской колонии Парижа и кое-какие события, предшествовавшие их изгнанию. На кладбище ведь столько сходится вместе знакомых и незнакомых людей, столько завершается драм, столько развязывается сюжетов, в какой бы путаный узел их ни завязала судьба. Прогулка по кладбищу и встречи с именами, в той или иной степени знакомыми, вызывают у нас чаще всего не мысли о смерти, а воспоминания о жизни, о чужих жизнях и о своей жизни. В предисловии к книге «Кладбища Парижа» один из французских любителей кладбищенских прогулок (журналист Мишель Дансель, неоднократно заявлявший, что предпочитает кладбища паркам, ипподромам и показам моды) высказывал ту же мысль:

«Кладбище – это прежде всего перепутье для размышлений, наилучший уголок для прогулок, в ходе которых можно мысленно плести над чужими могилами узорное кружево собственной жизни».

Говоря о знакомых именах, которые встречаются на могильных камнях и крестах, я имею в виду, конечно, в первую очередь имена, известные и прежним эмигрантам, и нынешним россиянам (Бунин, Тарковский, Мережковский, Гиппиус, Евреинов, Газданов, Некрасов, Галич, Иванов, Поплавский, Кшесинская, Тхоржевский, Нуреев, Мозжухин, Тэффи, Г. Львов, Лифарь…). Однако это не значит, что мы должны соблюдать на кладбищенской прогулке былую или новейшую «табель о рангах». Серьезность обстановки позволяет нам пренебречь ею. Инвентарный список захоронений на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, изданный недавно в Париже, содержит 10 000 имен. На подобную инвентарную прогулку, боюсь, может не хватить остатка жизни («жили сажень, а доживать – пядень»). Автор этой книги решил однажды рассказать хоть вкратце, хотя бы о некоторых из похороненных здесь соотечественников – и получилась отдельная книга в полтыщи страниц (она вышла в издательстве «Золотой век» в Петербурге). А все же и слишком-то спешить во время такой прогулки не стоит. Она оживит в вашей памяти тот старый русский эмигрантский Париж между войнами, ту уникальную колонию изгнанников, равную которой вряд ли припомнишь в истории изгнаний и эмиграции…

Стоит для начала обратиться к истории этого русского кладбища близ Парижа – откуда оно пошло? Кладбище – неизменный спутник человеческих поселений, и если уж при мирном городке или цветущей деревне с неизбежностью вырастают холмики могил, то что ж тогда говорить о таких человеческих общежитиях, как больница, богадельня или старческий дом. Знаменитый русский некрополь Сент-Женевьев-де-Буа как раз и возник поначалу при здешнем старческом доме (более благозвучно его зовут еще Русским домом). История же появления этого знаменитого старческого дома из тех историй, какие принято называть «рождественскими сказками»: мол, так в жизни не бывает… А вот и бывает. В данном случае именно так все и было – как в рождественской сказке…


СРЕДИ ФРАНЦУЗОВ ПРИГОРОДНАЯ ДЕРЕВНЯ СЕНТ-ЖЕНЕВЬЕВ-ДЕ-БУА СЛАВИТСЯ НЕ ОДНИМ ТОЛЬКО РУССКИМ КЛАДБИЩЕМ, НО И ЧУДОТВОРНЫМ ИСТОЧНИКОМ, И XV ВЕКА ДОНЖОНОМ…

В первые годы пореволюционной эмиграции княгиня Вера Кирилловна Мещерская и ее сестра Елена Кирилловна Орлова (обе в девичестве носили фамилию Струве) открыли в поисках заработка пансион для благородных девиц в Париже. Точнее, девицы эти были скорее богатые, чем благородные (все как есть из Америки или Англии), но желали приобрести благородные манеры прежде, чем выйти замуж. Этим манерам и учили их две дамы из высшего русского общества. Среди пансионерок была юная дочь миллионера, которую звали Доротея (уменьшительно Долли) – Дороти Паджет (точнее, Паджит). Она очень привязалась к своим благородным наставницам и по окончании курса спросила Веру Кирилловну, что бы она могла такое сделать для нее лично или для этих бедных русских эмигрантов, которым приходится нелегко на чужбине, – деньги есть, денег не жаль (как видите, данная девица была и впрямь существо благодарное и благородное). Вера Кирилловна сказала, что ей лично ничего не нужно, а вот нельзя ли сделать что-нибудь для престарелых русских. Молодые поручики и даже нестарые еще полковники и генералы сели за баранку такси, зарабатывают на жизнь, имеют крышу над головой, а вот старикам куда деться? Открыть бы для них приют…

Дальше все было как в рождественской сказке. Добросердечная американская девушка купила великолепную старинную усадьбу в Сент-Женевьев-де-Буа, некогда роскошное владение наполеоновского маршала, – прекрасный дом с флигелями и службами, а вокруг большой парк и сад: тишина, красота, комфорт… Бездомных и одиноких русских стариков было в Париже много, так что главное здание сразу заполнилось, а за ним и флигеля, и службы, а потом уж стали снимать квартиры у местных жителей. Юная благотворительница Долли поставила Русский дом на широкую ногу, следила, чтоб у стареньких русских ни в чем не было недостатка. Как вспоминает митрополит Евлогий в своих мемуарах, «своих подопечных мисс Педжет любила, приезжала навещать, о них заботилась, их баловала. На большие праздники старалась их получше угостить, присылала «авионом» индеек, гусей… доброй мисс Педжет хотелось дать бедной русской аристократии… иллюзию былой, привольной, богатой жизни».

Далека ли дорога от старческого дома до места последнего упокоения? К началу Второй мировой войны на здешнем кладбище было уже около четырех сотен могил. В самое последнее время переселились из Русского дома на здешнее кладбище милые мои знакомцы – Борис Николаевич Лосский, Зинаида Алексеевна Шаховская…

Не только обитатели старческого дома поставляли новых насельников маленькому русскому кладбищу, но и многие парижане, а также русские обитатели южных и западных парижских пригородов. Митрополит Евлогий так объяснял это:

«Часто русские предпочитают хоронить своих близких в S-te Genevi?ve, а не на парижских кладбищах потому, что здесь постоянно творится православная молитва и как-то приятнее лежать среди своих соотечественников».

Молитва очень важна, но и российским иноверцам, и рос-сийским атеистам (всем тем, кого в эмиграции, во всех странах, без различия их вероисповедания и расы называют просто «русскими») тоже хотелось быть похороненными «среди своих соотечественников». Что же до перешедших в православие иноверцев, то вы, гуляя по кладбищу, и сами заметите, сколько тут немецких имен из Прибалтики (из Курляндии, Ливонии, Эстонии), сколько потомков рыцарей Тевтонского ордена и выходцев из старинной прибалтийской буржуазии, получивших дворянство на русской службе, сколько потомков Мюрата, Бурбонов, Бонапарта, потомков британцев (Лейсли, Огильви, Гамильтонов-Хомутовых, Гордонов, Кричтонов и даже Рамзеев), сколько Катуаров, де Ланжеронов…

Кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа премного украсили и его церковь, и его березы, и его цветы. Надгробья же здесь по большей части традиционные, те же, что на московских или петербургских кладбищах, много деревянных крестов. Надгробья побогаче заказывали чаще тому же Альберту Бенуа, что строил церковь. Состояние многих могил, как сегодня говорят, «оставляет желать»… Хуже того, у входа на кладбище бесконечные списки тех, кто могилы своей скоро лишится, потому что плата за аренду кончается или уже кончилась. Французские надписи и новые памятники вторгаются в ряды ветхих крестов…

Поскольку местные власти не разрешили строить церковь на самом кладбище, был прикуплен у ограды небольшой участок земли, и на нем летом 1938 года началось строительство нового храма по проекту архитектора и художника Альберта Бенуа (брата знаменитого Александра Бенуа). Храм был в новгородском стиле XV – начала XVI века. В марте 1939 года Альберт Александрович Бенуа и его жена Маргарита Александровна приступили к росписи храма. Позднее им стали помогать искусный каллиграф и знаток старославянского письма Г.А. Шереметев и другие добровольцы-художники, точнее художницы.

Освящение храма состоялось в октябре 1939 года. Шла война, и звонить в колокола было запрещено даже по случаю светлого праздника. Старенький митрополит был болен, но в тот день он почувствовал прилив бодрости и волнение, о котором рассказывал так:

«Вхожу в храм, уже расписанный и освобожденный от лесов… «Боже, как хорошо, дивно!..» – невольно вырвалось из души. Так поражен был я красотою храма… С бодрым духом, с благоговением приступил я к освящению… Трепетало сердце, когда я при входе в храм возглашал вдохновенные слова псалма: «Возьмите врата князи ваша и возьмитеся врата вечная, и внидет Царь славы», а певчие изнутри вопрошали: «Кто есть сей Царь славы?» И растворялись двери, и я со словами: «Господь сил, то есть Царь славы» – вошел в освященный храм, неся на главе св. мощи…

Да будет благословенно имя Господне отныне и до века…»

Не раз, бывая в пустынной Успенской церкви в полуденный час или стоя у ограды в толпе в пасхальную ночь, когда трепещут огни зажженных свечей на могилах, вспоминал я это взволнованное описание старенького владыки и его прощальный возглас:

«Да будет благословенно имя Господне…»

От Успенской церкви и отправимся мы с вами на нашу «кладбищенскую прогулку». Кладбище это уникальное (как уникальной была сама Первая русская эмиграция). Редко где найдешь на свете клочок земли, где сошлись бы так тесно имена князей и дворников, охранителей порядка и его разрушителей, поэтов и генералов, императорских фрейлин и казачьих есаулов, портних и балерин, певиц и приказчиц, генералов императорской свиты и агентов ГПУ, священников и киноактрис… Блистательные десятилетия XIX века сплетаются здесь с прославленным Серебряным веком, с катастрофой революции, с ужасом октябрьского переворота, десятилетиями террора – вся история русского XX века на этом маленьком кладбище Франции. Воистину, похоронен здесь ушедший век, это погост XX века… Так уж случилось, что собралось здесь множество участников знаменитого костюмированного придворного бала 1903 года (чу, вступает музыка, кавалеры оправляют боярские костюмы, дамы – кокошники…), выпускников Александровского (бывшего Царскосельского) лицея, Императорской школы правоведения, Пажеского корпуса, Екатерининского и Смольного институтов благородных девиц. Собрались здесь, как на последний смотр, воины-галлиполийцы, корниловцы, дроздовцы, алексеевцы, доблестные казаки, русские моряки. Здесь хватило бы почтенных членов Государственного совета, чтобы провести его заседание, и достало бы депутатов, чтобы открыть прения Государственной Думы. Здесь хватило бы актеров, чтобы поставить любой русский спектакль, в том числе и балетный, да и к съемкам фильма приступить возможно – упокоились под сенью этих берез гениальные режиссеры, и актеры, и гримеры, и художники-декораторы, и нищие сценаристы… Хватило бы здесь ученых, чтобы создать Академию, музыкантов, чтобы составить оркестр или открыть консерваторию. Достало бы протоиереев, чтобы отпеть эти жизни…

Есть тут и мои русские знакомцы и сверстники. Из тех, кто были в трудные времена активнее и смелее других (Амальрик, Некрасов, Максимов, Панин, Тарковский, Галич…). И кто попали не под топор, а только – в изгнание (такое бывало в России и раньше). И те, кто первыми узнали, что «за морем телушка не полушка», а потом с отчаяньем убедились, что русские перемены придут не скоро, не враз, за 70 лет террора вся страна была перепахана, страна уж не та…

На здешних надгробьях прочтешь всей России известные имена, но многие из имен вы, уверен, услышите впервые. Имена прекрасных, милых людей. Но и другие, не прекрасные, но достойные жалости, тоже… Мало кому известные агенты всемогущей советской Организации мирно упокоились здесь рядом со своими поднадзорными «белоэмигрантами» – ведь на кладбище все спокойненько… Прости им всем, Господи! И нас прости, сохрани…

Каждый раз, уходя после прогулки по этому кладбищу, уносил я в памяти или новую историю, или новое открытие из той жизни, казалось бы, давно знакомой – по книгам, по школе, по университетскому курсу истории… Вот, скажем, эти русские либералы, демократы начала века, кадеты и прочие… Конечно, у них не было опыта, им было не справиться с пошедшей вразнос страной, но они ведь были идеалисты, не воровать же они шли в Думу… И сколько же они работали в эмиграции бесплатно – вот уж где была «общественная работа»! А все эти аристократы, фрейлины, статс-дамы, полковники… С каким достоинством они встретили бедность – сели за шитье, встали за прилавок, за ресторанную стойку, сели за баранку такси – без нытья, без попрошайничества… И обратите внимание, как недолго жили священники, как старо они выглядели – работа на износ? Вообще, как часто умирали эмигранты в мирной Франции в 1940–1945-м? Отчего? От отчаянья? Война, война, еще война – безумный и подлый мир. И еще отчего-то умирали в 1956-м… Кто пережил эти годы, потом жили долго. Долго жили женщины, спокойно позволявшие себя любить. Долго жили люди, достигшие душевного спокойствия… А что ж эта знаменитая ностальгия, и бедность, и главное – унижение, ущемленная гордость, не разрушали ль они душу: не оттого ли так легко их вербовали здесь ловцы душ из ГПУ? И еще, конечно, ужасным было (и напрасным) это ощущение своей эмигрантской маргинальности, желание прикоснуться к силе, которая брезжила где-то там, за железным занавесом, в России, – не этим ли объяснялись чуть ли не повальная капитуляция эмигрантов в 1945-м, после войны, или их опасное «возвращенчество»? А взгляните, сколько иностранных имен у этих истинно русских людей – сколько же в ней кровей намешано, в молодой русской крови? Сотни маленьких догадок и открытий придут вам в голову на меланхолической нашей прогулке – у каждого будут свои…

А теперь, помня о непомерности нашей задачи и невозможности всех посетить, все же совершим прогулку по кладбищу. Зная о существовании кратких брошюр и справочников по «главным могилам», мы навестим ныне лишь малоизвестные, забытые могилы, захоронения тех, кто унес с собой свою тайну. Ну вот хотя бы эта вроде бы и вовсе нам незнакомая фамилия на кресте – М. Степуржинская… Но это ведь дочь знаменитого богослова отца Сергия Булгакова, Муна Булгакова, которая все эмигрантские годы была знакома с Мариной Цветаевой, жила рядом с ней в чешской деревне (а потом и в Париже), помогала ей по хозяйству и даже помогала принимать у нее роды, когда появился на свет Маринин сын, который, может, даже приходился пасынком Муне, потому что юная Муна влюбилась тогда в Чехии в любовника Цветаевой, красавчика Константина Родзевича (героя цветаевских «Поэмы Горы» и «Поэмы конца»), и, на свое несчастье, вышла за него замуж. Он признавался позднее, что не любил Муну, но что ему нужно было «устроиться в Париже», «обеспечить быт»). «В приданое» Муна получила две любовные поэмы, посвященные ее мужу («Венчается целая поэма! – писала по поводу его свадьбы Цветаева. – Две!»), да и сама Муна вскоре стала героиней знаменитой цветаевской «Попытки ревности» («Как живется вам с другою…»), «попытки» вполне удавшейся, надменной, уязвленной, яростной, несправедливой («вместо мрамора труха» – это ведь сказано о юной Муне).

Бедная юная Муна Булгакова. Вот она, та самая любовь, которая «зла»…

Второй муж Марии Сергеевны (В.А. Степуржинский) был парижский таксист, и в 1937 году Степуржинские всей семьей помогали мужу Цветаевой, агенту НКВД С.Я. Эфрону, бежать из Парижа (Эфрон «воспользовался тем, что машина замедлила ход, чтобы из нее выскочить, и исчез где-то в кустах. Он не хотел, чтобы кто-нибудь, даже Марина, знал точно, кто и в каком месте должен был его встретить…» – таков был рассказ М. Степуржинской в записи В. Лосской).

Понятно, что у М.С. Степуржинской остались горькие воспоминания и о собственном первом муже, и о муже Марины, и о самой М.И. Цветаевой, которая ее третировала. Однако до конца своих дней оставалась Мария Сергеевна восторженной поклонницей стихов Цветаевой и охотно читала их на вечерах, будто смиренно признавая, что в чем-то очень важном эта жестокая Марина, вероятно, была права. Может, и впрямь поэту многое дозволено…

Что же до первого мужа Марии Сергеевны К.Б. Родзевича, героя двух знаменитых поэм Цветаевой, то он и позднее выполнял задания ГПУ в Испании, работал на советские органы, дожил аж до самой до «перестройки». Был бы он жив сейчас, рассказал бы нам что-нибудь об А.С. Адлере, и не стоял бы я печально перед этой вот заброшенной могилкой со сбитым крестом на куполе надгробного памятника и с молоденькой елочкой на могильном холмике – не стоял бы, мучительно вспоминая: «Адлер… Адлер… Что-то знакомое». Подсказали бы мне – знал бы хоть, что искать его надо в сомнительном окружении цветаевского мужа Сергея Эфрона и его друзей Н. Клепинина, К. Родзевича… Сотрудница отца по работе в НКВД бедная дочь Марины Цветаевой вспоминала про молодого Шурика Адлера, что он занимался «кухней» журнала «Евразия» и «по горло ушел в евразийство». Но историк Дмитрий Волкогонов сообщал про агента НКВД Марка Зборовского (по кличке Тюльпан), что Зборовский этот был завербован в Париже «советским гражданином Александром Севастьяновичем Адлером». Поскольку Волкогонов был допущен в очень серьезные архивы, склонен ему верить. Стало быть, взял агент Шурик Адлер советский паспорт, но отчего-то не дожил ни до отъезда на родину, ни до поджидавших его лагерей ГУЛАГа: умер в 1945 году в Париже, совсем молодым. Может, даже своей смертью…

Из застенчивых крестников Сергея Эфрона здесь покоится не один Адлер. Я нашел и другую намогильную надпись: «ЧИСТОГАНОВ Толя, 1910–1985». Отчего 75-летний мужик назван здесь Толей, а не Анатолием, сказать не могу. Может, родственники-французы ставили надгробие, откуда им знать… Вообще, мы знаем о Толе очень мало. В примечаниях Ирмы Кудровой к ее книжке о последних годах Цветаевой я обнаружил несколько строк: «Чистоганов Анатолий (1910–194?) – русский эмигрант, участник Белого движения. Член «Союза возвращения на родину». Завербован в советские спецслужбы. Участвовал в слежке за сыном Троцкого Седовым». Наверное, московское досье Чистоганова не давало более поздних сведений о нем. А Чистоганов прожил еще почти сорок лет. Видать, лег на дно, стал агентом «глубокого залегания».

Конечно, ни могила Ивана Бунина, ни могилы Зинаиды Гиппиус, Тэффи, Максимова, Шмелева, Галича или Мережковского не бывают забыты ныне посетителями кладбища. Но многие ли из поклонников русского слова поминают похороненного здесь прекрасного поэта-переводчика Ивана Тхоржевского, устами которого уже три четверти века так славно глаголет великий таджик Омар Хайям? А Тхоржевский этот, камергер двора, был вообще человек незаурядный, так что не грех постоять нам у его могилы… Под именем Омара Хайяма мы успели полюбить Ивана Тхоржевского, как до нас англичане под тем же неуловимым таджико-персидским именем (таджики ведь и вообще говорят «Умари Хаём») полюбили Фицджеральда. И сколько бы нам с тех пор ни объясняли грамотные умники (в качестве такого в Берлине 20-х годов выступил молодой Владимир Сирин-Набоков), что Хайям – это нечто другое, мы-то полюбили именно этого, а за этого великая благодарность и Тхоржевскому, и Фицджеральду. Подозреваю, что русский и английский переводчики Хайяма были люди разные. Блестящий Фицджеральд писал стихи, но обретал смелость, лишь прикрывшись чужим именем. Сановный Тхоржевский начинал с переводов, совмещая их с Кабинетом министров, с переселенческими проблемами и с созданием нескучного курса родной литературы. Тхоржевский был на восемь лет моложе Бунина и на двадцать один год старше Набокова. Родился он в 1878 году в Ростове-на-Дону, отец его был адвокатом, мать – писательской дочкой, оба, и отец и мать, занимались переводами. Иван Иванович на рубеже веков окончил юридический факультет Петербургского университета, был оставлен для подготовки к профессорскому званию и одновременно приглашен в канцелярию Кабинета министров, потом выполнял особые поручения министерства сельского хозяйства, был даже председателем административного совета Русско-голландского банка, был, как я уже говорил, камергером двора, в общем, был где-то там, «у кормила», в самых верхах. При этом он всегда находил время для любимого дела – для переводов: в год окончания факультета выпустил переводы из французского философского лирика Жана-Мари Гюйо, в 1906 году – вторую книгу с французского (Верхарн, Метерлинк, Верлен), в 1908-м – третью книгу переводов, из итальянца Леопарди, и в тот же год – сборник собственных, оригинальных стихов («Облака»), а в 1916 году и второй свой сборник – «Дань солнцу». В те же годы под его редакцией вышел историко-статистический труд «Азиатская Россия», потребовавший экспедиций. В 1920 году Иван Тхоржевский участвовал в правительстве Врангеля, а вскоре оказался в Париже, где взялся за создание Союза писателей и, конечно, за переводы. В 1928 году вышел Хайям в переводах Тхоржевского, главный труд русского поэта. Конечно, молодой Набоков, отозвавшийся на перевод рецензией в «Руле», был прав – Хайям здесь лишь повод для наслаждения, потому что переводит-то Тхоржевский не с персидского, а с английского и с французского, переводит разные переделки: «сложнейшая комбинация скрещивающихся переводов, собственных (порою удачных) изощрений, в которой разобраться нелегко», – отмечает Набоков. К тому же и эти вольные переводы на английский и французский Тхоржевский переводит на русский вполне вольно. И все же, как это ему ни трудно, честный Набоков вынужден признать, что «если просто читать эти рубаи как стихи хорошего русского поэта, то часто поражаешься их изящности, точности определений, приятному их говору». В общем, «добрый Омар Хайям… был бы… польщен и обрадован».

Так мы узнаем, наконец (из уст не щедрого на похвалы Набокова), что имеем дело с «хорошим русским поэтом» – Иваном Тхоржевским.

Да мы это и сами давно заметили…Сияли зори людям – и до нас!Текли дугою звезды – и до нас!В комочке праха сером, под ногою,Ты раздавил – сиявший юный глаз.……………………………………..Каких я только губ не целовал!Каких я только радостей не знал!И все ушло! Какой-то сон бесплотныйВсе то, что я так жадно осязал!

В четверостишиях Тхоржевского – Хайяма – гимны радостям любви, дружбы и вина, истинная энциклопедия счастья. Однако, может, под этими березами уместнее их энциклопедия печали и смерти.

Вчера на кровлю шахского дворцаСел ворон. Череп шаха-гордецаДержал в когтях и спрашивал: «Где трубы?Трубите шаху – славу без конца!»…………………………………….Гончар лепил, я около стоял,Кувшин из глины: ручка и овал…А я узнал султана череп голый!И руку – руку нищего узнал.……………………………………..Жизнь отцветает, горестно легка.Осыплется от первого толчка.Пей! Хмурый плащ Луной разорван в небе.Пей! После нас – Луне сиять века.

Русское кладбище под Парижем – истинный некрополь ушедшего XX века. Когда вспоминаешь жизни тех, кто здесь погребен, редкая знаменитость истекшего века остается неупомянутой. Вот трогательная могилка прекрасной женщины Варвары Шайкевич (урожденной Зубковой). Красавица Варвара Зубкова вышла замуж за элегантного завсегдатая петербургских богемных сборищ Анатоля Шайкевича и родила ему сына Андрея. Потом она вышла за литератора Сереброва-Тихонова и родила дочку Ниночку. Ранние воспоминания Нины Тикановой (Тихоновой) переносят нас в многонаселенную квартиру доброго дяди-писателя Максима Горького на Кронверкский проспект – в первые послеоктябрьские годы. Тихонов пользуется в это время полным доверием Горького и секретарствует в издательстве «Всемирная литература». Еще большим доверием Горького пользуется Варвара Васильевна, которую, судя по всяческим мемуарам, связывают с любвеобильным писателем весьма интимные отношения. Дневник К. Чуковского называет ее в самом близком окружении Горького (наряду с его женой М.Ф. Андреевой, М.И. Бенкендорф (Мурой Будберг), Валентиной Ходасевич). Позднее М. Горький вывозит Варвару Шайкевич и маленькую Нину через Финляндию в Германию, но уже на вокзале в Берлине Горький отделяется от Варвары Васильевны, и довольно скоро она получает полную отставку. Ее дочь Нина пишет:

«Я и не подозревала, что в России эта связь длилась уже на протяжении многих лет, что это из-за Горького мама окончательно порвала с Тихоновым, который ее любил по-прежнему. С безграничным доверием она вручила свою и мою судьбу в столь ненадежные руки Горького, приняв решение последовать за ним за границу.

Что пришлось ей пережить, когда все рухнуло? Остаться одной в чужой стране, где ей некому было протянуть руку помощи? Даже своему сыну она никогда не говорила всего.

Для нее все было кончено, а ей ведь еще не было 38. Как она еще была хороша и молода, с этой ее прозрачной белизной! Какой была она честной, доверчивой и беззащитной перед злом! Хрупкая, нежная, терзаемая материальными трудностями, Варвара Васильевна сохраняла волю и гордое достоинство. В самые трудные парижские годы, перед войной, когда в туфельках с дырявой подошвой она работала на фабрике и когда казалось, что сын ее уже не поправится, она не жаловалась и не показывала, как ей трудно…»

Надо сказать, что бедная Варвара Васильевна попала в число самых обездоленных женщин эмиграции (их насчитывают чуть более 3 % от числа русских эмигранток), вынужденных влиться в толпу фабричных работниц.

Сын выжил, а что до Варвары Шайкевич, то огорчения, по словам дочери, «раньше времени свели ее в могилу, но при этом не смогли ее сломить.

В семье у нас принято было говорить о Горьком, как будто ничего не случилось. Ни слова горечи или насмешки. Ты умела любить, мамочка…

Она сожгла перед смертью все письма».

Женские судьбы и женские тайны насельников знаменитого русского кладбища еще драматичнее, чем мужские. Вот могила бедной дочери одного из самых богатых людей дореволюционной России Натальи Саввовны Третьяковой-Мамонтовой. Наталья Саввовна вышла замуж за Сергея Николаевича Третьякова, внука знаменитого промышленника и коллекционера, одного из двух Третьяковых, что дали свое имя московской галерее. Родила ему троих детей. До революции С.Н. Третьяков стоял во главе семейной фирмы, был видным дельцом – человек красивый, образованный, представительный. Позднее он занимал видный пост во Временном правительстве. Разоренный октябрьским переворотом, он начал пить. В 1919 году Третьяков был министром у Колчака в Сибири, позднее, уехав к семье в Париж, участвовал в возрождении русского Торгово-промышленного союза. Удачная продажа (семье Рябушинских) Костромской мануфактуры не спасла Третьяковых от бедности. Наталья Саввовна торговала парфюмерными изделиями, одна из ее дочерей шила шляпки. Третьяков пил все больше и был завербован советской разведкой. Видимо, на ее деньги он и снял три квартиры на рю Колизе, где разместились отдел Русского общевоинского союза и Торгово-промышленный союз. По утверждению некоторых авторов, это у Третьякова, над штабом Общевоинского союза, спрятался агент ГПУ генерал Скоблин, убегая от погони. В кабинете начальника I отдела РОВСа и в Торгово-промышленном союзе были с помощью Третьякова установлены подслушивающие устройства ГПУ, позднее обнаруженные гестаповцами. Сергей Третьяков был отправлен немцами в лагерь Ораниенбург и расстрелян летом 1944 года. Бедная Наталья Саввовна не надолго пережила заблудшего мужа.

Не легче пришлось благородной Лидии Давыдовне Кутеповой (урожденной Кутт). В 1930 году, когда муж Лидии Давыдовны отважный генерал Кутепов был посреди дня похищен агентами ГПУ на парижской улице, самое трогательное внимание проявляла к безутешной вдове знаменитая лирико-патриотическая певица Надежда Плевицкая. Муж Плевицкой, помощник генерала Кутепова в Общевоинском союзе генерал Николай Скоблин, был тоже очень внимателен к бедной вдове, и весь Париж был растроган добротой знаменитой военно-эстрадной пары. Кто ж знал тогда, что похищение Кутепова было первой крупной акцией завербованных ГПУ Скоблина и Плевицкой! Беды Лидии Давыдовны Кутеповой не были исчерпаны потерей мужа. Ее сын Павел, которому было в ту пору всего пять лет, успел позднее принять участие в борьбе против большевиков на стороне немцев и двадцати лет от роду был взят в плен в Сербии. Приговоренный к смертной казни, которая была заменена ему двадцатипятилетним тюремным заключением, он пробыл в знаменитой Владимирской тюрьме десять лет, в течение которых был перевоспитан так фундаментально, что ему была доверена деликатная переводческая работа в Московском патриархате (там работали уже А. Казем-Бек и другие не менее опытные профессионалы) и даже разрешена (или поручена) в 1958 году поездка в Париж. Понятно, что он вернулся из поездки в Москву, где и умер в 1983-м. Так что не исключено, что бедной Лидии Давыдовне удалось взглянуть на сына хоть перед смертью.

Всего на несколько лет пережила своего бедного мужа похороненная здесь сестра моего парижского знакомого Н.В. Вырубова княгиня Ирина Васильевна Лобанова-Ростовская. Ирина Васильевна (дочь Василия Васильевича Вырубова), ее муж князь Дмитрий Лобанов-Ростовский и их сын (живущий ныне в Лондоне крупный специалист в области геологии и банковских капиталовложений, известный коллекционер, искусствовед и правозащитник Никита Лобанов-Ростовский) находились после войны в болгарской тюрьме. Из тюрьмы княгиню и ее сына выручил брат Ирины Васильевны, герой Сопротивления Николай Васильевич Вырубов. Но муж похороненной здесь княгини Ирины Васильевны Лобановой-Ростовской, потомок одного из старейших родов России князь Дмитрий Иванович Лобанов-Ростовский, был сорока лет от роду безвинно расстрелян в 1948 году на мысе Пазарджик болгарскими «органами» (может, впрочем, по просьбе братских советских органов). Княгиня, его вдова, выйдя из тюрьмы, умерла сорока пяти лет от роду: после такого не заживешься…

Раз уж мы заговорили о русских аристократках, можно отметить, что они проявили в тяжких условиях эмиграции большое мужество, жизнестойкость и трудолюбие. Одни из них встали за стойки русских ресторанов, составивших славную эпоху в жизни Парижа, другие гнули спину и портили глаза над вышивкой и шитьем. Под березами Сент-Женевьев-де-Буа упокоились русские портнихи, стилистки, манекенщицы из «лучших домов» прежней России и лучших Домов моды Парижа 20–30-х годов. Те, кто останавливаются над украшенной французскими орденами надгробной плитой графини де Люар, не всегда знают, что здесь погребена известная некогда всему Парижу «русская красавица Гали Баженова», знаменитая «русская блондинка», манекенщица Дома моды Шанель, дочь генерала Генерального штаба, командира 2-й бригады Дикой дивизии кабардинца Константина Николаевича Хагондокова и Елизаветы Эмильевны Хагондоковой. Русская красавица кабардинка Эльмисхан Хагондокова (в первом браке Баженова, во втором – де Люар) и сама стала героиней во время Второй мировой войны. На боевой фотографии генеральская дочь, завотделением передвижного госпиталя, 46-летняя Гали ничуть не уступает осанкой стоящему рядом с ней кумиру Франции генералу де Голлю.

В 1934 году Гали вышла замуж за сенатора и землевладельца графа Станисласа де Люара, сына маркиза де Люара, и перешла в католичество, приняв имя Ирен. В войну Гали-Ирен командовала хирургическим отделением передвижного госпиталя, участвовала в освобождении Италии, а позднее получила орден Почетного легиона из рук президента Франции де Голля (отважно сражался плечом к плечу с американцами и ее сын от первого брака Николай Николаевич Баженов).

Отпевали графиню де Люар, как всех французских героев, с воинскими почестями в часовне Дома инвалидов, а похоронили здесь, на русском кладбище, где французская аристократка Ирен снова стала русской кабардинкой Гали…

Под некоторыми из символических надгробий (кенотафов) русского некрополя нет захоронений. На участке воинов-дроздовцев стоит надгробие генерала Дроздовского. Героический 38-летний военачальник (незадолго до смерти произведенный А.И. Деникиным в генерал-майоры) Михаил Дроздовский был вывезен из Екатеринодара в гробу отступающими дроздовцами и тайно похоронен в Севастополе. Все шестеро боевых друзей, которым известно было место его захоронения, уже Там…

Выжившие дроздовцы тридцать лет спустя (в 1952 году) поставили на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа памятник своему отважному командиру и боевым друзьям…

На этом уникальном кладбище похоронены не только люди, «унесшие в могилу» свои тайны, но и настоящие фанатики тайн, эксперты по тайнам. Таким был, например, Владимир Бурцев, который специализировался на разоблачении тайных агентов полиции, втершихся в доверие членов тайных левых организаций (где тайные организации, там всегда и шпионы их врагов). Здесь похоронен и милый русский композитор Владимир Иванович Поль, который слыл йогом и знатоком самых разнообразных эзотерических тайн. З.А. Шаховская рассказывала мне, что уже и в старости, похоронив жену-певицу, В.И. Поль все еще вполне твердо стоял на голове, укрепляя свое здоровье, и прожил полных 87 лет. О его йогических фокусах ходило в эмиграции немало рассказов. Мой друг искусствовед Борис Николаевич Лосский передал мне один из них. В.И. Поль с супругой были вызваны в парижскую налоговую инспекцию, где въедливый инспектор спросил у них, как можно выжить на ту скудную сумму, которую Поль указал в налоговой декларации. Сильно уже немолодой Поль объяснил инспектору, что они с женой йоги и дневной рацион их не идет в сравнение с питанием трудового француза. Результаты тоже. Демонстрируя эти результаты, Владимир Иванович немедленно встал в высоком учреждении на голову и стоял на ней, пока пузатый чиновник не дал знаком понять, что он убежден…

Остается добавить, что, кроме восстановленного им самим здоровья, кроме своих долголетия, знания йоги и увлечения эзотерическими науками, сын обрусевшего немца Владимир Поль обладал и многими другими достоинствами. Он окончил естественное отделение физико-математического факультета Киевского университета, прошел курс по классу рояля и в классе теории музыки Киевской консерватории, учился живописи в художественном училище, а также брал уроки у художника Николая Ге. После своего первого брака и развода (сын В.И. Поля от первого брака стал богословом и был репрессирован большевиками в 1923 году) В.И. Поль для восстановления здоровья поселился в Крыму, где сочинял музыку и был директором Крымского отделения Русского музыкального общества. В Крыму Владимир Иванович и встретил свою вторую жену, начинающую певицу Анну Петрункевич (предпочитавшую этой фамилии псевдоним Ян-Рубан). Супруги поселились в Москве. В.И. Поль сочинял в ту пору романсы и прочие музыкальные произведения (по свидетельству Сергея Маковского, он «свои мистические прозрения мечтал вложить в гармонически совершенную оркестровую симфонию»), в их московском доме бывали Поленов, Бенуа, Станиславский, Ге. В.И. Поль ездил в Ясную Поляну, дружил со Львом Толстым и с его сыном Сергеем. В эмиграции В.И. Поль и его жена-певица с успехом выступали с концертами. В.И. Поль написал в Париже три балета и множество романсов, стал создателем Русской консерватории, где он преподавал фортепьяно и теорию музыки, а после смерти С. Рахманинова (высоко ценившего «Концерт для левой руки» Поля) также и директорствовал, и где его жена преподавала вокал. До самой своей гибели вдовец В.И. Поль оставался почетным директором консерватории.

Он прекрасно выглядел в свои 87 лет, и полагали, что с таким здоровьем он будет жить вечно. Увы, наши сроки не зависят ни от каких наук, даже эзотерических. Когда подошел его срок, В.И. Поль попал под машину. Глупая случайность. И обидная закономерность…

Как ни мало (лишь последнюю треть жизни) я прожил во Франции, но иные из моих новых друзей и знакомых успели упокоиться под здешними березами: милая Татьяна Алексеевна Осоргина-Бакунина, мой киношный учитель Александр Аркадьевич Галич, мой друг Борис Николаевич Лосский, милый коктебельский собеседник Виктор Платонович Некрасов и добрая здешняя собеседница Зинаида Алексеевна Шаховская, а также редактор «Континента» писатель Владимир Емельянович Максимов, который тоже был ко мне добр…

«Прощайте, прощайте, пора нам уходить…» Если память меня не обманывает, именно так пели герои любимой пьесы нашего детства, покидая царство теней. Нам тоже пора продолжить не без причин затянувшееся наше путешествие вверх по реке Орж.

На пути у нас теперь Монлери (Montlh?ry, а некогда писали даже Mont-le-H?ry) с его издали заметной тысячелетнего возраста башней, построенной между 991-м и 1015 годами. Тому, кто одолеет ее 132 ступеньки, откроется сверху замечательная панорама: все видно, как на ладони, на 30 километров в окружности, недаром бравые наблюдатели столько раз глядели отсюда по сторонам в бесчисленных войнах минувшего тысячелетия. Башня эта уцелела от укрепленного замка, построенного неким Тибо де Монлери, который, пользуясь удобным стратегическим положением своего разбойничьего гнезда (близ нынешней 20-й госдороги), грабил всех проезжающих. Это был не простой грабитель, он лелеял вдобавок высокие матримониально-политические амбиции. Он хотел, чтобы король Филипп I взял его дочь в жены своему внебрачному сыну Филиппу Меленскому (не иначе как имел тайную цель породниться через этого внебрачного сына с высоко ценимым нашими историками князем Ярославом Мудрым, который, как ни крути, приходился этому меленскому бастарду прадедушкой). Дело дошло до того, что королю Людовику VI Толстому пришлось всерьез разбираться с этим Тибо и с его монлерийским гнездом. До сих пор во французских школах учителя, рассказывая о трудностях, которые претерпел Людовик Толстый в борьбе с феодалами, приводят его слова, в которых он завещал детям беречь эту самую монлерийскую башню: «Берегите, как зеницу ока, эту башню, я из-за нее состарился раньше времени…»

Из памятников тех бурных времен уцелели в городе Монлери, кроме башни, также ворота Бодри, построенные в 1015 году.

Что касается других, более поздних свидетельств развития человеческой цивилизации, которые могли бы задержать здесь внимание путешественника, то в окрестностях Монлери есть основанный в 1924 году автодром для испытания автомобилей. В ту далекую пору на нем было поставлено до ста рекордов скорости, но здесь и сегодня проводятся весьма престижные испытания. Вдобавок на дороге Плесси-Сен-Пэр (Plessis-Saint-P?re) устроен близ города Баленвилье (Ballainvilliers) интересный музей автомобилей, который может похвастать своей коллекцией «ягуаров».

В двух километрах от Монлери находится городок Линас (Linas) с его построенной в X веке (и перестроенной в XVIII веке) церковью Сент-Мерри, а еще чуть дальше – Бретиньи-сюр-Орж (Br?tigny-sur-Orge), истинная столица фасоли. Здесь уже пошел настоящий сельский Юрпуа, край огородов.

Впрочем, не одних только огородов. В соседнем Лонпон-сюр-Орж (Longpont-sur-Orge) монлерийский граф по имени Ги I и его набожная супруга Одиерн возвели на месте древней друидской молельни храм во имя Богородицы-Девы – базилику Нотр-Дам-де-Бон-Гард. Храм этот неоднократно привлекал множество паломников, вдохновляемых историей о временах постройки храма (время к нам не близкое – 1031 год). Рассказывают, что один из кузнецов передал графине Одиерн железный прут, раскаленный докрасна, и графиня, взяв его, безо всяких для себя дурных последствий водрузила на нынешнее место. Этот прут, прозванный Красным Крестом, и ныне покоится по левую руку от портала.

Базилика эта строилась долго, но в годину Религиозных войн, а также в 1812 году потерпела большой урон. Только во второй половине XIX века она была (по решению папы Пия IX) реконструирована. Но все же кое-что уцелело в этом благородном сооружении и от XI века (к примеру, нижний этаж колокольни), и от XIII (ее верхний этаж). Да и скульптуры XIII века, хоть и покореженные, все ж уцелели. Уцелели также украшения фриза, пожертвованные Карлом VIII и Анной Бретонской. В интерьере сохранились красивые аркады и надгробные плиты графини Одиерн и графа д’Эврё.

В деревне Маркусси (Marcoussis), что в четырех километрах западнее Монлери, уцелел замок начала XV века Монтагю (Montagu), построенный обер-камергером короля Карла VI Жаном де Монтагю. Одна из его башен была сохранена от постройки XII века, а в старой укрепленной стене красуется башня Генриха IV. Позднее (в царствование Людовика XIII и Людовика XIV) неподалеку от Маркусси был сооружен замок Борегар (Beauregard). Строительство его продолжалось и в XVIII веке, а нынче в его великолепно сохранившемся ансамбле можно увидеть и голубятню на 4000 клеток (по обычаю Французского Острова, каждая клетка соответствует десятине земли поместья), и шиферные отливины, и классический четырехчастный огород, и водоем, созданный для поддержания уровня воды в Орже, доставляющий также немало радостей нынешним серфингистам.

К западу от Маркусси (чье название позаимствовал в качестве псевдонима один из художников-кубистов) лежит старинный Форж-ле-Бэн, где в XIX веке лечились местными железистыми водами от золотухи. Сообщают, что сам великий Толстой там бывал и, может даже, лечился.

Продвигаясь к югу по этой мирной долине огородов, церквей и замков, по стране Юрпуа, мы в скором времени достигнем города Арпажон (Arpajon). Если вы любитель и высокий ценитель фасоли, то в Арпажон вам лучше всего приехать в третье воскресенье сентября, когда там проходит ярмарка фасоли: каких только цветов и нежных оттенков этого продукта вы там не увидите (искусству сушки фасоли обучил здешних жителей уроженец Бретиньи-сюр-Оржа блаженной памяти месье Габриэль Шеврие). Впрочем, и в другие дни года вы сможете увидеть в центре города грандиозный крытый рынок (les Halles) 1470 года постройки. Он имеет в длину 35, а в ширину – 18 метров, украшен и укреплен двенадцатью дубовыми столбами и крыт бурой черепицей. Крыша у него двухскатная (похожая на ту, что в Мийи-ла-Форе), но покрывает она ряды не донизу, не до земли, поэтому здесь светлее, чем, скажем, в Эгревиле, но зато ветер с дождем могут забраться сюда в непогоду. Думаю, что, странствуя по Французскому Острову, вам удастся увидеть немало крытых рынков: вместе с церковью, мэрией и зданием суда они составляли ядро средневекового города, по ним можно было судить о его процветании (или убожестве). Привилегию постройки рынка давал сам король, и возникновением таких рынков в Париже, Дрё, Этампе города эти были обязаны разрешению короля Людовика VI (Людовика Толстого). Подобные рынки строили во множестве после окончания Столетней войны, в XV и XVI веках. Позднее местные власти озаботились их постройкой в XIX веке (но тут уж пошли в ход новые материалы, обходились без дубовых столбов). Иные из крытых рынков (в Корбей-Эссоне, скажем) украшали цветной керамикой. А кое-где панно у дороги извещают с гордостью, что вы сможете увидеть крытый рынок «бальтаровского типа». Речь идет о том самом Бальтаре, что разместил когда-то под элегантной крышей знаменитое «чрево Парижа»…


ПОРТАЛ ЦЕРКВИ В ЛОНПОНЕ

Возвращаясь к Арпажону, надо упомянуть комплекс домов XVIII века на Большой улице и, конечно, церковь Сен-Клеман, где абсида уцелела от самого XIII века, неф от XV, а надгробные плиты от XIV века. Знатоки отметят в этой церкви также крестильную купель из красного мрамора XVII века и того же времени деревянную резную статую Богоматери с младенцем.

Отправившись дальше по долине Оржа в сторону Дурдана, мы попадем в самое сердце района Юрпуа (границы его, впрочем, четко так и не были никогда обозначены), орошаемого, кроме Оржа, речками Ремар (чуть севернее Оржа) и Ренар (чуть южнее). В этих вполне сельских (менее аристократичных, чем в Эвелине и Валуа) долинах разбросано столько замечательных деревушек и памятников старины, что любопытному страннику может хватить не на одну экскурсию.

Начнем с долины Ремара, где первым встанет у нас на пути селение Брюйер-ле-Шатель (Bruy?res-le-Ch?tel) с его церковью Сен-Дидье XII–XV веков, в интерьере которой сохранилась интересная живопись Симона Вуэ и Приматиче. Замок, как нетрудно догадаться по названию (Ch?tel), здесь есть тоже, причем замок XV века. Еще более внушительный замок, в стиле Людовика XIV, можно увидеть в соседнем Курсоне (Courson). Этот замок купил у будущего интенданта Лангедока, знатного Никола де Ламуаньона, предприимчивый колониальный администратор Жозеф-Франсуа Дюплекс, мечтавший создать французскую колонию в Индии и даже бившийся с англичанами в Пондишери. Его внучка вышла замуж за наполеоновского маршала, так что портрет «самого великого человека Франции» Наполеона до сих пор висит в замке. Интересен замковый парк, который был переделан любимым садовником-пейзажистом императрицы Жозефины в английский сад. Несколько поколений владельцев сажали потом в этом парке экзотические заокеанские деревья (из Луизианы и Виргинии), да и сам маршал, похоже, не чужд был пристрастия к садоводству.

Проехав (но не спеша, ибо и здесь много любопытных старинных строений) через Сен-Морис-Монкурон (Saint-Maurice-Montcouronne) с его церковью XII–XV веков, мы попадем в живописный и весьма знаменитый замок Маре (Marais), одно из самых замечательных сооружений эпохи Людовика XVI. Здесь сменилось немало прославленных владельцев, но в самом конце XIX века замок купила герцогиня де Талейран (некогда широко известная как Анна Гульд), дочь которой и решила устроить в замке музей, посвященный памяти своего прославленного предка-политика («лисы Талейрана»). В музее этом много интересных картин и скульптур, как правило, сюжеты их связаны с деятельностью Талейрана и с его бурной эпохой.

Приближаясь к Дурдану, стоит остановиться в Сен-Сир-су-Дурдан (Saint-Cyr-sous-Dourdan) около здешней церкви XVI века, сохранившей портал прежнего храма XI века, а также – на скрещении 838-й и 27-й местных дорог, где стоит старинная – XVI века – укрепленная ферма Жюбиль с ее башнями и могучими стенами. Уцелел и сложенный из кирпича замок Бандевиль начала XVII века, рядом с которым видны того же почтенного возраста ферма Бандевиль и типичная для этих мест внушительная старинная мельница…

Те, кто отправится от Арпажона к Дурдану по долине Ренара (южнее Оржа), посетят прежде всего крошечную деревушку Сен-Сюльпис-де-Фавьер (Saint-Sulpice-de-Favi?res) с ее огромной готической церковью, строительство которой было начато в 1260 году. Специалисты сходятся на том, что это один из самых красивых готических соборов на Французском Острове (или, как еще говорят, «самая красивая деревенская церковь во Франции»). Святой Сульпиций был с 622 до 647 года епископом Буржа. Кроме того, он был главным капелланом школы, размещавшейся во дворце короля Клотара. По одной версии, он оживил в Шамаранде утонувшего ребенка, по другой – чудо произошло как раз здесь, в Фавьере. Святому Сульпицию посвящено во Франции 340 церквей, среди них и знаменитый храм, что Сервадони построил в XVIII веке в Париже близ семинарии, где готовили молодых священников. Храм же в Фавьере знаменит и многолюдными толпами паломников, посещавших крохотную эту деревушку, и поразительным простором своего белого нефа (ряды окон придают ему сходство с фонарем). Резной деревянный складень местного мастера представляет сцену исцеления короля святым Сульпицием (король и в постели, на ложе страдания, и в ночной сорочке, конечно, не снимает короны). Красивые здешние витражи повествуют о жизни Богоматери.

Рядом с церковью Святого Сульпиция можно увидеть каменную дверь: это единственное, что уцелело от старинной больницы. В 400 метрах к северу от церкви стоит еще замок Сегре (Segrez), принадлежавший маркизу Аржансону, министру Людовика XV, другу Вольтера и энциклопедистов. Рядом с этим замком его поздний владелец Альфонс Лавалле разбил на месте французского сада великолепный (площадью 26 гектаров) парк, настоящий ботанический сад редких деревьев. К 1884 году (это год преждевременной смерти ботаника) здесь было уже 6500 разных растений. Около 300 интересных видов сохранилось и до наших дней.

Южнее Фавьера, в Сузи-ла-Брише (Souzy-la-Briche), можно увидеть прелестную часовню XVI века, уцелевшую от старого монастыря, а дальше, в Вильконене (Villeconin), – замок министра Карла V и Карла VI Жана де Монтагю, которого, по одним источникам, повесили, а по другим – обезглавили. Знатоков смущает название местечка, ибо этим словом, «бриш», в Средние века называли кроликов…

На пути к Дурдану нам попадутся еще церковь Святого Николая XII века и церковь Святого Леонарда XV–XVI веков, а также, конечно, замки и укрепленные фермы…

Но вот наконец и Дурдан (Dourdan), город, существовавший еще в галло-романскую эпоху, а в Средние века бывший гордой столицей Юрпуа. Здесь родился Гуго Капет (в 941 году), здесь занимался строительством Филипп-Август, здесь жили Людовик Святой и Бланш Кастильская. Лига оборонялась здесь от войска Генриха IV, в донжоне томились взаперти Жанна Бургундская и соратник Жанны д’Арк Лаир… Здесь еще со времен Древнего Рима лепили горшки, позднее выделывали кожи, пряли шерсть… Нынче в городке меньше десяти тысяч жителей, но следы великого прошлого на месте. Начать с той же башни (донжона), с ее чуть не четырехметровой толщины стенами, с колодцем, уходящим на 13 метров в глубину, с двумя этажами мрачных залов, в одном из которых уцелел камин. С вершины башни, куда ведет широкая лестница, видны и Дурдан, и окрестные холмы. Уже по донжону и стенам можно судить, какое это было серьезное оборонительное сооружение. Перестраивал замок в 1220 году Филипп-Август, причем перестраивал по последнему слову тогдашней военной техники. Герцог дю Берри сооружал здесь новые укрепления в 1400 году, а герцог де Сюлли – после осады 1591 года. Только в 1611 году, при Людовике XIII, перешло это могучее гнездо феодалов в руки короны. Полсотни лет тому назад замок был куплен дурданским муниципалитетом и славно отреставрирован. В нем теперь музей народных традиций, да и сами стены, как понимаете, здесь музейные. А строил их здешний, дурданский народ, под руководством известных архитекторов и еще более известных герцогов.

И конечно, есть в Дурдане замечательный храм Сен-Жермен XII–XIII веков. В интерьере скульптура XVII века – Пиета (то есть Скорбь, Богородица оплакивает Сына), складень XVII века и надгробье поэта Реньяра, который командовал замковой охраной, слишком много ел и скончался от несварения желудка в 1709 году. Городская мэрия разместилась в замке, построенном в 1725 году. Уцелел и замковый парк, распланированный Ле Нотром.

На дурданской улице Сен-Пьер сохранились красивые дома XVII и XVIII веков (дом № 13 и дом № 15), но главной достопримечательностью является построенная в XIV веке (и перестроенная в XVIII веке) старинная больница с часовней, в стенах которой тоже немало памятников старого искусства.

Чуть западнее Дурдана (если выехать по 116-й департаментской дороге) на левом берегу Оржа, у южного края леса Сент-Арну, расположена деревня Сент-Мем. В ней тоже высятся интересная церковь XIII века и часовня XIV века. В церкви сохранились интересные (но более поздние) витражи, а на западной ее стене – прекрасная беломраморная статуя епископа (начало XVI века). Есть в деревне и весьма внушительный замок, в котором целы строения XV и XVII веков.

Этот старинный замок в середине XIX века купил некий парижанин по имени Огюст Маке (August Maquet). Имя это известно весьма немногим французам, хотя в XVI округе Парижа близ Сены и Дома Радио есть даже улица, названная в его честь улицей Огюста Маке, одна из самых безвестных «литературных» улочек Парижа. А между тем, если перечислить хоть полдюжины всемирно известных произведений Маке, то не только легкомысленный парижанин, но и задумчивый тунгус и друг степей калмык восхищенно воскликнут: «Ого!» Ибо на мой бестрепетный и лишенный местного патриотизма взгляд, этот Огюст Маке был соавтором, если не просто автором, таких прославленных творений приключенческой попсы, как «Три мушкетера», «Граф Монте-Кристо», «Королева Марго», «Виконт де Бражелон», «Черный тюльпан» и еще и еще, тех самых, что принесли деньги, славу (почти «бессмертную»), закулисную любовь очаровательных актрис и даже крупных государственных деятелей предприимчивому симпатяге Александу Дюма-отцу, ставшему попутно отцом французской литературно-газетной рекламы и здешнего литбизнеса…

Но вернемся в окрестности Дурдана, где Огюст Маке мирно доживал последние два десятка лет своей жизни в купленном им старинном замке. Писатель Андре Моруа сообщает, что у Маке, в отличие от папаши Дюма, не было долгов и не было дюжины любовниц, а была всего одна. Она была замужняя женщина, и Маке скрывал их связь, чтоб не компрометировать бедную женщину: в общем, бережливый и вполне симпатичный француз был этот Огюст Маке. В своем завещании он выразил желание, чтобы ему (хотя бы посмертно) были возданы те почести, которые причитались ему при жизни. Маке завещал своим наследникам «довести до сведения публики, какую огромную роль он сыграл в создании столь обширного числа прославленных произведений».

За исполнение последней воли Огюста Маке взялся в начале XX века господин Гюстав Симон. В отчем доме близ Сент-Мема он еще мальчиком не раз видел их соседа господина Маке, который у них обедал. Отец объяснил тогда Гюставу, что этот человек, Маке, написал много знаменитых романов, которые он, Гюстав, непременно прочтет, когда у него будет меньше уроков и останется время на праздное чтение. Когда Гюстав Симон подрос и стал свободнее, он познакомился с архивом Маке, который предоставил в его пользование племянник и наследник Маке господин Люсьен Руафе. Бесчисленные записочки Дюма-отца, адресованные его работнику Маке (и переданные затем в Национальную библиотеку), не оставляли сомнений в авторстве скромного Маке, который так и не добился признания у себя на родине. Господин Г. Симон изложил свои открытия в небольшой книжечке, которую небогатая (но красивая) городская библиотека города Ниццы, где я каждую зиму прячусь от холода, выписала для меня из муниципальных подвалов Гренобля. Тут уж волей-неволей и мне пришлось исполнять завещание работяги Маке…

Самыми интересными документами в этом архиве и были все эти торопливые записочки Дюма, адресованные Огюсту Маке (они так же много говорят о творческом методе А. Дюма-отца, как знаменитые записочки В.И. Ульянова говорят о кровавом «гуманизме» партийного авантюриста, писавшего под псевдонимом В. Ленин). В этих записочках Дюма, как правило, торопит Маке с написанием очередного куска, который он должен отослать в газету, предусмотрительно переписав своей рукой на листы бумаги с гербом. Поначалу Дюма обсуждал с работником в общих чертах планы развития сюжета. Убедившись, что Маке трудолюбив и талантлив, что он сам знает, что? ему делать, Дюма оставил и докуку творческих совещаний, и даже занудный труд переписывания. Теперь зачастую Дюма даже не знал, о чем будет дальше писать его «негр» (красноречивых записочек, свидетельствующих о неведенье «автора» Дюма, более чем достаточно). Истинное соавторство прекратилось уже и при написании первого «совместного» романа «Три мушкетера», принесшего такую славу Дюма (который ни за что не хотел делиться этой славой с «соавтором»). Отныне Маке писал один, обещая сколько можно хранить эту тайну. Впрочем, позднее, обиженный и обобранный работодателем, Маке стал откровенничать в своих письмах, касавшихся «Трех мушкетеров»:

«Первые тома написал я сам, между нами, без всякого плана, следуя первому тому «Мемуаров д`Артаньяна».

В старых письмах Маке сохранилось немало подобных признаний:

«Рукопись последней части «Трех мушкетеров», моя первая работа, – была сделана, знай же, мною одним».

Иногда, попав в окончательный цейтнот и не имея времени на переписывание (в буквальном, а не каком-то там другом смысле) чужого текста, Дюма с важностью сообщал издателям и редакторам:

«В общем, Маке в своей главе разовьет идею, условленную между авторами».

А между тем ни сил, ни времени на составление плана и «развитие идей» у женолюбивого многостаночника и предпринимателя Дюма-отца больше не оставалось. Бесчисленные его записочки, написанные второпях, требуют теперь от «негра» Маке лишь одного – не снижать темпов:

«Милый друг! Что если бы вы пришли нынче же вечером, чтоб составить план. Я уезжаю в воскресенье вечером. Хорошо, если б я мог поручить вам изготовить два тома, чтоб я имел их по возвращении».

По возвращении Дюма склеивал газетные куски и выпускал книги (конечно, лишь под своим именем). Бледный «негр» Маке, работавший на смуглого квартерона Дюма, стал одним из самых плодовитых литературных «негров» XIX столетия. Антрепренерские заслуги Дюма-отца были высоко оценены его потомками. Недавно гроб великого организатора «негритянских» литературных работ был извлечен из могилы на провинциальном кладбище и с большой помпой перенесен в Пантеон (где пока не нашлось места ни для Бальзака, ни для Флобера, ни для Мопассана). И дело не только в том, что перенос этот был привычным предвыборным мероприятием (нынешний президент уже опробовал его эффективность переносом в Пантеон гроба деголлевского министра, бывшего большевика и литератора-уголовника А. Мальро), но и в том, что традиции Дюма-отца процветают в сегодняшнем французском литбизнесе. Здешние знаменитости (министры, дикторы телевидения, политиканы) без зазрения совести ставят свои имена на творениях «негров». В США их называют теперь ghost writers, профессия не более пыльная, чем другие, а здесь с недавнего времени стали чинно называть этих бедолаг «документалистами». Новое название понадобилось жуликоватым «авторам» и «соавторам» в связи с учащением дел о плагиате. Их появление вполне объяснимо. Не станет же современный литературный подельщик за скромную сумму нынешнего гонорара полжизни корпеть в архиве. Вот списать у кого-нибудь и скомпилировать за месяц-два – это еще куда ни шло. А ведь напыщенные министры какой-нибудь там «культуры» хотят украсить своим гордым, мелькающим в прессе именем какую-нибудь толстенную монографию. Не будем сочувствовать их бедам, дрязгам и судебным процессам (они выбираются из них такими же незапятнанными, как выбирался некогда из своих позорных процессов великий отец этого бизнеса А. Дюма-отец). И все же, проезжая мимо старинного замка в деревушке Сент-Мем, не забудем отдать дань памяти безвестному автору известных исторических детективов XIX века, столь любимых и доныне широкой публикой, – Огюсту Маке. Мир праху твоему, безвестный ты наш мушкетер д’Артаньян-Огюст, граф Маке, виконт Монте-Крист Бражелонович из замка Сент-Мем.

Самые неутомимые из моих попутчиков продолжат, вероятно, и после Дурдана свое путешествие по долине Ремара, на берегу которого лежит (к северо-западу от Дурдана, рукой подать – по 836-й департаментской дороге) старинный городок Сент-Арну-ан-Ивлин, который в XVI веке по разрешению короля Франциска I был окружен стенами. В городке сохранилось много красивых домов и очень старая церковь Святого Николая, отстроенная после пожара в 1104 году (но, конечно, пережившая немало перестроек и с той неблизкой поры). Подземелье церкви, сохранившее старинную стенопись, относят и вовсе к 949 году.

В городке есть интересный музей народного быта и сельского хозяйства, разместившийся в Новой мельнице, но еще большей популярностью, чем эта Новая мельница, пользуется среди пришлых знатоков французской поэзии и светской жизни Французской компартии другая мельница – мельница Вильнёв, что лежит на 10-й дороге по пути из Дурдана в Сент-Арну-ан-Ивлин. Мельница эта известна также как мельница Луи Арагона и Эльзы Триоле, и всякий, кому дороги воспоминания о послевоенном коммунистическом «красном шике» и о «красных икроедах», как их иногда называют во Франции, непременно посетит эту мельницу, где восторженный гид сообщит ему, что имение (уже не «мельница», а имение) было куплено на имя Эльзы Триоле, ибо она как иностранка должна же была (как объяснял ее муж) иметь хоть уголочек Франции, чтоб поставить ножку. Прежде чем экскурсант успеет прослезиться при этом ханжеском сообщении, уточним, что это не мельница и не «уголок», а старинное средневековое поместье, которое до Французской революции принадлежало принцу Роан-Рошфору, что огромный здешний парк в излучине Ремара, купленный цековской парой, раскинулся более чем на пять гектаров. Имение было куплено в 1951 году, когда дела у супругов-коммунистов шли особенно хорошо: у них был счет в советском банке на бульваре Осман, и товарищ Сталин еще надеялся получить от них в подарок всю Францию. Но Сталин умер, так и не завершив завоевание Европы, а в 1970 году умерла Эльза, и Арагон, оставшись без ее строгого надзора («глаза Эльзы» – «око Москвы»), вернулся к своему рассеянному гомосексуальному образу жизни, а после его смерти имение перешло (как и было завещано) государству. Любой путеводитель убежденно сообщит вам, что, задумчиво бродя по дорожке вдоль реки Ремар, француз с неизбежной ностальгией вспоминает о жизни замечательной пары. Что ж, вспомним и мы. Есть о чем вспомнить. Начнем с хозяйки имения…

Эллочка Каган (позднее – Эльза Триоле) родилась в Москве, на Маросейке, в семье богатого адвоката. Старшеклассница Эллочка увидела на выступлении в петербургском парке поэта в желтой кофте (В. Маяковского) и, поняв его неустроенность и обиду на весь мир, влюбилась в него. К тому времени ее старшая сестра, Лиля Каган, уже успела удачно выйти замуж за сына богатого ювелира, господина Осипа Брика. Эллочка сдуру представила неуклюжего поэта сестре, и вот, услышав от эрудита-мужа, что поэт подает надежды, властная Лиля отбила у младшей этого Володю Маяковского, наградила его женской лаской и поселила у себя дома (муж хорошо, а два лучше). Конечно, они все ждали революцию, но, когда на Россию обрушился этот кошмар (в волнах которого О. Брик, ставший следователем ГПУ, плавал как рыба в воде), Эллочке все это не понравилось, она вышла замуж за господина Триоле из французского консульства, который пообещал свозить ее на Таити, и покинула родные пределы, даже опередив мужа. По возвращении супругов с Таити они развелись, но на родину Эллочка не вернулась. Она вольно жила в Париже, на Монпарнасе, и искала себе нового мужа, с восхищением и завистью вспоминая о преуспеянии старшей сестры, подарившей Советам Главного поэта, которому Революция позволила раскрепостить все его обиды и ненависть. Через Осю и Лилю Маяковский вошел в узкий круг разведчиков из ЧК-ГПУ и с 20-х годов начал регулярно ездить в Париж – то ли как «агент влияния», то ли как простой агент. Селился он в маленьком отельчике близ Монпарнаса, где в окружении авангардных художников и поэтов жила Эллочка, уже начавшая тяготиться затянувшимся безбрачием. На Монпарнасе Эллочка и встретила впервые молодого, красивого поэта-сюрреалиста Луи Арагона. Это был нервный, раздерганный бисексуальный субъект, едва оправившийся от несчастной любви и неудачной попытки самоубийства, но именно он показался Эллочке достойным внимания и завоевания. У нее уже был солидный женский опыт и победоносный пример старшей сестры…

Когда Маяковский покончил самоубийством, Эльза с еще большим рвением принялась за переделку гомосексуалиста-сюрреалиста Арагона в главного пролетарского писателя Западной Европы и члена ЦК французской секции Коминтерна, называемой уже компартией. Арагон был не единственный претендент на этот пост. Андре Мальро бился за то же место в Москве, но у него не было таких связей, как у Эльзы и Лили, которые пристроили Арагона даже на вполне профессиональные курсы разведки. После первой вербовочной поездки к новым хозяевам в Москву и Харьков (даром, что ли, плававший в этих водах Хемингуэй дал герою своего испанского романа, предводителю-комиссару, имя Харьков) Луи Арагон предал своих друзей-сюрреалистов и стал большим партийным сановником, писал стихи, прославлявшие ЦК и ГПУ, но главной в семье все же оставалась Эльза. Она руководила им по линии правильности и своевременности тех или иных партийных восторгов. Когда Эльза умерла, он, наверно, вздохнул свободнее и вернулся к прелестным голубым мальчикам, но жить ему оставалось уже немного (всего каких-нибудь 12 лет)…

Гиды, привозящие энтузиастов в былую коммунистическую усадьбу на берегах Ремара, простодушно сообщают, что камарад Арагон был очень удивлен, когда камарад Хрущев объяснил ему, несмышленышу, и другим товарищам, что их так таинственно и бесследно исчезавших друзей-писателей его ближайшие друзья из ГПУ пытали на Лубянке и убивали. Бедный Арагон ни о чем не догадывался. Наверно, и Эльза не знала, что случилось с Бабелем, помогавшим ей править ее слабенькую прозу. Она просто забыла это имя. И романтическая гэпэушница Лиля Брик (у которой «на мельнице» была своя комната и которая в Москве нежно «дружила» с палачом из НКВД Яшей Аграновым) тоже ничего не знала. То-то они все удивились… Удивились, но быстро перестроились.

Оглавление книги


Генерация: 0.248. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз