Книга: Вокруг Парижа с Борисом Носиком. Том 2

К юго-западу и северо-востоку от Рамбуйе

К юго-западу и северо-востоку от Рамбуйе

Газеран Эпернон • Ментенон • Удан • Ане и его обитательница • Мант-ла-Жоли • Пуасси • Писательский Медан

Как и любое из королевских гнезд, королевское Рамбуйе окружено короной феодальных замков, иные из которых входили еще, впрочем, в оборонительное кольцо графства Монфор. Именно обороне Монфора и служил, скажем, построенный в XI веке всего в каких-нибудь пяти километрах к западу от Рамбуйе замок в деревушке Газеран (Gazeran). Нынче от него остались лишь укрепленные ворота XII века. Внимательно вглядываясь в их кирпичную кладку, самые опытные из специалистов приходят к выводу, что подъемный мост, который вел к воротам, построен был все же позднее. Не будем спешить со своими любительскими догадками и новыми диссертациями, ученые уже изложили все свои гипотезы в толстых книгах. Нам с вами остается лишь наслаждаться сельскою тишиной и атмосферой древности. «Относительной древности, – строго поправят нас знатоки, – ибо герб Прюнелей был тоже добавлен к воротам позднее. А ведь Прюнели эти владели Газераном лишь с 1394 года по 1708-й». «Тоже не вчера, – согласимся мы покладисто. – Довольно долго владели. Триста лет. Тут не знаешь, в каком углу планеты завтра грохнет…» Но, конечно, за последние полтысячи лет уцелело от замка не слишком много. Какая-то вон башня с лестницей. Да вот еще голубятня, укрепленная в обхват очень красивым кольцом.

И церковь в деревне Газеран – красивая, расширенная, впрочем, позднее, в XVII веке.

А вот в начале XX века архитектор Рене Сержан построил здесь красивый замок в стиле Жак-Анжа Габриеля. Именно такой замок заказал ему богатый граф Фельс, попросивший также тогдашнюю знаменитость, пейзажиста Ашила Дюшена, разбить парк в чистейшей традиции XVIII века.

Покинув Газеран, мы отправимся дальше на юго-запад и можем задержаться на живописном берегу пруда в деревне Сент-Иларион (Saint-Hilarion), рядом с колокольней XII века и руинами часовни XIII века. Вид отсюда на деревню открывается великолепный.

Продолжая путь на юго-запад, мы очень скоро въедем в старинный городок Эпернон (?pernon), что раскинулся у холма, царящего над правым берегом реки Друэ, у самого слияния речек Гевиль и Гель, – тихий, зеленый уголок, разместившийся в долинах сразу трех рек. Городок Эпернон лежал под стенами крепости, построенной в XI веке Амори де Монфором и перешедшей два столетия спустя к семейству Омаль, из которого вышли позднее короли Наварры, в том числе и Генрих Наваррский, будущий Генрих IV. Впрочем, еще до того, как он стал королем Наваррским, он продал Эпернон Жану-Луи Ногаре де ла Валету (1554–1642), который был любимцем Генриха III и даже получил от него пэрство-герцогство (титул, который, увы, был утерян семейством со смертью герцогского сына Бернара). Эпернон может по праву считаться городом-героем и городом-мучеником, ибо он храбро оборонялся в 1870 году, пережил бомбежки в 1940-м, а также в 1944-м и был награжден военным крестом в 1950 году.

Красивые старинные дома на улице Друэ, церковь XV–XVI веков, деревянный дом XVI века на площади дю Шанж, статуи святых Кристофа и Михаила, старинная (XIII века), принадлежавшая некогда аббатству школа на улице Аронсель, великолепные, редкостные залы-давильни с колоннами, развалины романского аббатства на той же улице Аронсель – все это вознаградит нас за остановку. А от Эпернона нам уже рукой подать до Ментенона…

Но что же может завлечь нас сюда, в Ментенон (Maintenon)? Знаменитый ли замок, сам ли прелестный провинциальный городок Ментенон у слиянья Юры и Вуаза или романтическая история о девочке Франсуазе, внучке поэта и героя, которая родилась в караулке тюрьмы, где сидел в очередной раз ее мошенник-отец, воспитывалась в монастыре, вышла замуж за калеку сочинителя и стала под старость любимой супругой (пусть даже тайной супругой – это был секрет Полишинеля) французского короля? И не просто короля, а того Людовика, которого называли Великим и «королем-солнцем», Людовика XIV…


НА ПЛОЩАДИ ДЮ ШАНЖ ДОМ № 5 УКРАШЕН ДЕРЕВЯННЫМИ СТАТУЯМИ СВЯТОГО КРИСТОФА И СВЯТОГО МИХАИЛА

Дедом Франсуазы был неистовый протестант и поэт Агриппа д’Обинье. Деда она поминала часто, об отце (его звали Констан) старалась не вспоминать. Констан д’Обинье учился в какой-то протестантской «академии» в Седане, откуда вынес только пристрастие к азартным играм и пьянству. Однако ему не везло ни в игре, ни в любви. Первую жену он убил, застав ее с любовником, вторую раньше времени свел в могилу: бедняжка переезжала за ним из одной тюрьмы в другую. Он был мошенник, менял религии и хозяев до тех пор, пока не был обвинен в «измене». Потом его отправили куда-то на острова, но там доходного места он не нашел, а все, что имел, проиграл. Он бросил жену и детей на Мартинике. Потом девочка жила в роли бедной родственницы у дальней родни, научилась сдержанности, послушанию, в конце концов отдана была на воспитание сестрам-урсулинкам (сперва островным, потом парижским), но вскоре с облегчением вышла замуж, совсем юной. Жених нашелся незавидный – сочинитель Скаррон. Он был немолод, нищ, болен и почти парализован. Но он был все же поэт, как и ее дедушка, и с ним было интересно. Он держал салон. К тому времени заглохли знаменитые салон в Рамбуйе и салон де Скюдери. Вдобавок в салоне Скаррона атмосфера была повольней, поразвязней, да и публика была сборная – и писатели, и куртизанки, и высокая знать. Часто бывало смешно и весело. А юная хозяйка была чудо как хороша. И не глупа. Умела держаться с достоинством, сдержанно. Многие добивались ее благосклонности, но никто не мог похвастать успехом. Она умела блюсти свою репутацию, которая и оказалась ее капиталом. Когда ее уродливый и веселый муж умер, королева положила «вдове Скаррон» небольшую пенсию. Все утешали ее как могли, и она продолжала появляться в свете, хотя и с выбором: по-прежнему «блюла себя». А может, у нее было предчувствие великой ее женской судьбы? Могла ведь мечтать: всякая женщина мечтает стать королевой, всякая Золушка, всякая бедная простушка. А она была даже не простушка – и дедушка был поэт, и муж-покойник стихи писал… Впрочем, такое счастье только в сказках случается. Или не только в сказках?

Сохранилось ее письмо, написанное летом 1660 года. В тот год (как раз в ту пору, когда умирал ее хворый муж) Франсуаза глядела из чьего-то окна вниз на улицу Сент-Антуан, по которой тянулась праздничная процессия – молодой король Людовик XIV въезжал в Париж со своей женой, испанскою инфантой Марией-Терезией… Назавтра в письме своей приятельнице маркизе Виларсо Франсуаза, захлебываясь от восторга, описывала шитые серебром и золотом одежды пажей и лакеев, красоту короля, все царственное великолепие этого шествия…

Но вот в 1667 году случилось нечто очень существенное на пути к великому чуду ее жизни. Фаворитка короля, надменная красавица мадам де Монтеспан, подарила королю первого внебрачного ребенка – девочку, а еще год спустя и мальчонку-бастарда, будущего герцога дю Мена, будущего любимца Франсуазы. Перегруженная придворными хлопотами, мадам де Монтеспан стала искать гувернантку для присмотра за королевским выводком, и взгляд ее обратился к этой пристойной, милой, образованной и бедной «вдове Скаррон». О, это был не слишком ничтожный пост. Бастардов короля от Луизы де Ла Вальер взращивала ни больше ни меньше как жена министра Кольбера… Посоветовавшись со своим исповедником, благочестивая «вдова Скаррон» приняла предложение и водворилась с детьми в доме, снятом специально для этой цели на рю де Турнель. Все это, конечно, нелегально, как бы втайне от двора, но это был ее первый шаг к высокому трону. Ей выпало немало трудов, ибо вслед за герцогом дю Меном появились на свет граф де Вексен, мадемуазель де Нант, мадемуазель де Тур и еще несколько бастардов (это у одной только мадам де Монтеспан, а король трудился ведь сразу на трех фронтах, не следует недооценивать монарших трудов). Пришлось снимать для королевско-монтеспановских бастардов новый дом, за городом, хлопот становилось все больше, и все же Франсуазе удавалось видеться иногда с приятельницами и знакомыми – с мадам де Севинье, мадам де Лафайет, мадам де Куланж, аббатом Тестю, с семьями Альбре и Ришелье. Перемена в ее жизни произошла в 1673 году, когда старшие дети мадам де Монтеспан получили официальное признание и были представлены ко двору. В 1674 году и их воспитательница мадам Скаррон волей-неволей получила придворный пост. Теперь она была на виду, это могло грозить множеством осложнений. Она должна была быть всем приятной, со всеми дружна, она была представлена королю, который не остался равнодушным к ее шарму, манерам, красоте, уму, образованности, ровности характера… То, что она уступила его лестным домогательствам лишь через шесть лет, делает честь ее сдержанности, дипломатическому искусству и высочайшим женским достоинствам. Ревность мадам де Монтеспан уже начала осложнять отношения прекрасной фаворитки с ее не столь молодой, знатной, богатой и красивой гувернанткой, но в конце 1674 года король вознаградил мадам Скаррон крупной суммой в связи с водворением ее любимого воспитанника герцога дю Мена в Версале, и мадам Скаррон купила замок Ментенон за 240 000 франков. В феврале, после ее возвращения из поездки в купленный ею замок, король вдруг прилюдно обратился к ней как к «мадам де Ментенон». Теперь ее положение было упрочено. И, напротив, таинственная гибель юной фаворитки короля мадемуазель Фонтанж, темные слухи о колдовстве и магии, связывавшие имя мадам де Монтеспан с именем колдуньи, готовившей любовные напитки, и с «черными мессами» аббата Гибура, несмотря на заступничество короля, бросили тень на репутацию этой всесильной фаворитки (всесилие которой уже и без того близилось к закату). Король находил теперь все большее удовольствие в обществе мадам де Ментенон и вскоре после смерти королевы в 1683 году сочетался с не слишком молодой, но приятной дамой тайным браком, который длился добрых 32 года. Многие историки считают, что фаворитка не так уж много вмешивалась в серьезные государственные дела. Но у себя, в основанной ею монастырской школе близ Версаля, в Сен-Сире, она царила безраздельно, становясь все требовательней и строже…

Король умер в 1715 году, и мадам де Ментенон сразу удалилась от двора. Она жила теперь безвыездно в Сен-Сире, но радовалась знакам внимания, благодарности и даже любопытства. Вот ведь допущен был к ней за год до ее смерти молодой русский царь Петр Великий – любопытно ему было взглянуть на вдову самого Великого Людовика, седьмое чудо света (ей было уже за восемьдесят). Ее окончательно сломила новость, полученная в декабре 1718 года: ее любимчик, герцог дю Мен (воспитанный ею сын короля от мадам де Монтеспан), обвинен в измене и заключен в крепость. Мадам де Ментенон умерла весной 1719 года, не намного пережив короля…

Ну а прекрасный замок Ментенон, который она после приобретения его с таким восторгом описывала в письме брату Шарлю? Что происходило с ним до и после его приобретения, а также после ее смерти? Замок ведь очаровательный, по-настоящему старинный…

Основан он был аж в XII веке, а достроен в XIX – окружен крепостною стеной с могучей квадратной башней и тремя круглыми кирпичными башнями.

Это уже в XVI веке владелец его, министр финансов Людовика XII, а позднее и Франциска I, Жан Котеро украсил замок в духе вошедшего в полный расцвет ренессанса. Единственная дочь великого финансиста, прекрасная Изабо, выйдя замуж в 1526 году, принесла замок в приданое и без того не бедному выходцу из рода д’Анженн де Рамбуйе, каковой род, попользовав замок столетие, продал его маркизу де Вильруа. От него замок и перешел в 1674 году к нежно любимой королем «вдове Скаррон», тогда еще гувернантке королевских детей (и герцога дю Мена, и графа Тулузского), прижитых королем с жесткосердой красавицей-фавориткой мадам де Монтеспан. Замок был выбран самой Франсуазой, но понятно, что это был королевский подарок, как бы подарок за воспитательские труды. На самом деле король хотел утвердить положение этой все более им любимой дамы при дворе, сделать ее менее зависимой от ревности и злобы главной его тогдашней фаворитки, мадам де Монтеспан. До тайного брака короля с гувернанткой оставалось еще добрых десять лет, и благоразумная, не слишком молодая вдова еще противостояла, как могла, полному сближению с Его Величеством, пока, достигнув 45-летия, не поняла, что (как выразился позднее Ильич) «промедление смерти подобно».

Позднее (в 1698 году), выдавая замуж племянницу за герцога из рода де Ноай, мадам де Ментенон отдала за племянницей здешние угодья. Конечно, беды проклятого XX века не минули и чудный этот замок, в крепостных рвах которого весело журчат воды Юры и Вуаза: в 1939 году последовала несколько грубая реставрация замка, потом в него въехало адмиралтейство, после чего победители-нацисты устроили в замке склад боеприпасов, причем парковая аллея, гуляя по которой Жан Расин придумывал свою «Атали», была названа именем одного из двух главных гениев тогдашней эпохи – то ли Гитлерштрат, то ли Сталинабад. Но, как сказал поэт, «бывало и похуже, а потом в итоге…».

Нынче прямо от портала замка попадаешь во Двор Почета и останавливаешься перед красивым ренессансным фасадом. Слева высится бывшая монастырская часовня, церковь Святого Николая, построенная еще Котеро в стиле «пламенеющей» готики, но изгаженная, конечно, позднее Великой революцией, однако, хвала Богу, восстановленная. По приказу Людовика XIV часовню соединили с замковым корпусом длинным, приземистым зданием, в котором столетие спустя герцог Поль де Ноай устроил портретную галерею предков и разместил кое-какие сувениры, связанные с жизнью тайной супруги Великого Короля и нисколько не тайным творчеством великого драматурга Расина, который пользовался покровительством мадам де Ментенон. Это, впрочем, далеко не единственное, что вы сможете увидеть в этом замке, где бродят тени и стоит старинная мебель, или в старинном замковом парке (Ле Нотр, конечно, кто ж еще, сам Ле Нотр) и в живописных окрестностях, где еще высятся аркады акведука, который строили по планам Вобана и Ла Ира (вода для садов Версаля, питьевая вода для Сен-Клу и Парижа)…

Вы посетите жилище мадам де Ментенон, полюбуетесь парком из окон замкового вестибюля и, может, сумеете перенестись в то время, когда смертные французские короли окончательно ощутили себя богами… Да что говорить, разве можно миновать в нашем плаванье «островок Ментенон», что так близок к берегам Французского Острова?

Куда бы мы сейчас ни двинулись из Ментенона – на юго-восток, к Арменонвилю, Эрменонвилю и могучему некогда Галарду по долине реки ла Вуаз, или на северо-запад, по долине реки Нерон, к Пьеру, Ларме, Куломбу, к Фаверолю, а дальше – на север, к Удану (Houdan), – на всем пути нас будут ждать могучие замки, ренессансные церкви, руины монастырей, тени незабытых (хотя и не наших) предков. В Ножан-ле-Руа (Nogent-le-Roi) нам напомнят, что здесь родилась дочь Людовика Святого (тоже не так давно канонизированная церковью) Жанна Французская. Это куранты здешнего аббатства – прославлены знаменитой песней «Куранты аббатства», а местная церковь Святого Сульпиция, построенная в конце XV века в стиле «пламенеющей» готики, и сегодня влечет к себе путников.

Что же до маленького городка Удан, что красуется между речками Вегр (Vesgre) и Ль’Оптон (l’Opton), то о его былой роли издали возвещают огромная (пятнадцати метров в диаметре) сторожевая башня (донжон) (1105–1137) и красивая (XV–XVI веков) церковь.

В этой крошечной сельскохозяйственной столице (она славится своей особой, уданской породой кур) празднуют старинные (еще Амори де Монфором установленные) праздники и проводят знаменитые ярмарки.

На улочках городка – множество красивых (XV и XVI веков) домов, а в здешней церкви – несколько замечательных произведений старинного искусства. Бродить по тенистым улочкам такого городка – привилегия неленивого странника.

Ну а выехав с окраины Удана на северо-запад, и вовсе попадешь через каких-нибудь четверть часа в Ане. За эти четверть часа, может, я и успею объяснить, почему нас туда несет нелегкая…

Замок Ане (Anet) существует, как полагают, с X века. Во всяком случае, доподлинно известно, что с 1340 года он был владением короля Наварры, а в 1444 году французский король Карл VII (1403–1461) передал его во владение Пьера де Брезе, от внука которого, почтенного сенешаля Луи де Брезе, графа Малевриерского, вернее, от вдовы этого графа-сенешаля и начинается новый славный период в жизни старинного замка. Впрочем, не будем спешить со вторжением в романтически-мифоманскую атмосферу этих событий и упомянем короля Карла VII, без которого вся мифическая и даже мистическая атмосфера замка Ане могла бы остаться лишь событием на локально-провинциальном уровне, а меж тем…

Дело в том, что начиная с Карла VII все большую роль при французском дворе играют любовницы короля, знаменитые фаворитки, официальные, признанные всей страной, а потом и всеми учеными историками…

Так вот, в этом длинном (если и не всегда блистательном, то, во всяком случае, пестром) ряду королевских официальных любовниц-фавориток, сыгравших столь заметную роль не только в куртуазной, но и в культурной (архитектурной, живописной, ювелирной, стихотворческой, басенной и прочей), а также в административной и даже дипломатической жизни Франции, имя хозяйки замка Ане, вдовы сенешаля де Брезе Дианы де Пуатье, не только стоит у начала созвездия фавориток, но и являет собой одну из самых ярких и загадочных звезд этого созвездия. И хотя влюбленный до безумия король-любовник подарил ей все, что мог подарить, – от власти в королевстве до царственного замка Шенонсо на Луаре, – здешний, доставшийся ей от покойника сенешаля таинственный замок Ане, который не минула позднее ни одна катастрофа французской истории (едва ли менее жестокой и абсурдной, чем наша с вами история), остается связанным в нашей памяти с черно-белыми призраками мчащейся Дианы-охотницы, воображаемым лаем собак на курантах, скрежетом разлетевшейся в прах под молотом якобинского варвара бесценного надгробья резца Бенвенуто Челлини…

Итак, Диана де Пуатье. Женщина-миф и творец мифов, родоначальница целой мифологии фаворитизма, небескорыстная земная женщина, с таким жестоким и несомненным талантом игравшая роль неземного существа, богини, луны, отражавшей свет королевского солнца, сошедшей с неба богини Артемиды-Дианы, чтобы изгонять зло повсюду и наставлять монарха, а проще говоря, средних лет женщина, заморочившая голову одному юному дофину (позднее ставшему королем) и целым поколениям стихотворцев и одописцев (чаще всего не совсем бескорыстных)…

Конечно же, она проявила бездну выдумки и ловкости. Конечно же, она была мифоманка и актриса. Но она сумела завоевать своего главного зрителя, своего поклонника и раба, и его окружение, и, можно сказать, целую Францию – поразительная история!


В ДОЛИНЕ РЕКИ ЮР СТОИТ ОДИН ИЗ ЗНАМЕНИТЕЙШИХ ЗАМКОВ – ЗАМОК АНЕ, ПОСТРОЕННЫЙ ДЕЛОРМОМ

А начиналось все почти тривиально. Пятнадцати лет от роду ее выдали замуж за сенешаля Нормандии Луи де Брезе, который был намного ее старше, и уже в 1531 году он, как человек, не лишенный совести и чувства меры, оставил ее вдовой, и она, вполне еще моложавая (ее долговечную моложавость нынешние авторы объясняют холодными ваннами и диетой, то-то удивились бы Джейн Фонда или мастера эстетической хирургии столь сокрушительным успехам столь простых рецептов), вела пристойно-малозаметную жизнь фрейлины королевы Элеоноры Австрийской, второй жены короля Франциска I, рядом с которой блистала зазывною красой и свежестью возлюбленная короля герцогиня Этампская. В 1538 году Диана была замечена мрачноватым юношей-наследником, будущим Генрихом II, и тут началась ее новая, главная роль. Она играла небесную даму из трубадурской поэзии, чистую, девственную богиню-охотницу, во всем противостоящую распутной Венере, приближенной к королю и уже оттого неприятной сыну-наследнику, мечтавшему о возвышенной, платонической любви. Эту любовь он получил в избытке. Она была старше его на двадцать лет. Еще со времен погребения почтенного сенешаля искусница Диана носила лишь черное и белое – цвета траура (даже поводки собак на охоте и поводья лошадей, даже обрамления дымоходов на крыше замка сочетали эти два цвета). Теперь уж ее фантазии не было удержу. Одописцы, близкие к дофину, воспевали предстоящее явление нравственной Дианы на смену распутной Венере, грядущее блаженство народов. Эта Венера-фаворитка, эта герцогиня Этампская прогнала со двора их друга коннетабля Монморанси – вообще, все в мире беды шли от нее. Ее чувственности поэты противопоставляли платоническую, чистую любовь иной женщины. Нет, конечно, все девять лет ожидания торжества дофина не могли пройти в одних только платонических воздыханиях, но молва была именно такова. К счастью, для измученных любознательностью историков остались стихи Дианы о том, как в великолепном Экуане, в замке их друга Монморанси

Одним прекрасным утром сам АмурПоднес цветок ей нежный. Мальчик милый…

В общем, случилось и такое тоже, и то сказать, даме уже подходило к пятидесяти, да и давно женатый на Екатерине Медичи дофин созрел для более ощутимых, чем вздохи, знаков женского внимания. Однако неземной паре удавалось на людях разыгрывать все тот же спектакль платонической дружбы и обманывать даже таких прожженных мошенников и шпионов, как, скажем, венецианский посол, который романтически сообщал своему начальству на брега лагуны:

«Принцу двадцать восемь лет… И он нисколько не интересуется женщинами, жены ему хватает: для бесед состоит при нем вдова сенешаля Нормандии, которой уже сорок восемь. Он проявляет по отношению к ней искреннюю нежность; но, как полагают, между ними нет никакого сладострастия, это скорее отношения сына и матери; передают, что эта дама учит его, исправляет его ошибки, дает ему советы, побуждая к достойным поступкам; и роль свою она играет, на удивленье, успешно».

Ах, как печальна роль потомков, которым достается так много старых бумаг, откровений, разоблачений. Жили бы в райском мире венецианского посла. Или даже в еще более возвышенном: иные говорили в ту пору, что законная жена Генриха II научилась, благодаря стараниям Дианы, кое-каким успешным приемам в умножении сексуальных радостей супруга…

Ах, мифы великая вещь, ведь еще и через сотни лет после смерти Дианы поэты все обыгрывали вечно привлекательную для них тему ее девственности (думаю, она и подсказала ее сама своевременно, то есть при жизни). Рассказывали, что однажды отцу Дианы, замешанному в заговоре, грозила смерть и жертвенная дочь отдалась королю, спасая жизнь отца. Так рассказывает Брантом. Романтическому Гюго эта байка Брантома показалась недостаточно трогательной, и он даже сделал жертвенную дочь в этой акции девственницей, – тоже красиво, кто понимает (читай «Король забавляется»). Если верить Брантому, спасенный отец весело воскликнул: «Да хранит Господь добрые ляжки моей доченьки, которые меня так славно уберегли». Романтический Гюго, и сам влюбленный в некогда кем-то лишенную девства страдалицу-актрису, предпочел забыть, что «добрые ляжки» девы Дианы еще и до этого сомнительного испытания довольно долго пользовал старый опытный сенешаль (который, кстати, сам и выручил нашкодившего папеньку), так что ни о какой девственности просто не могло быть речи. Впрочем, комментарии тут излишни, ибо историй об утраченной девственности наслушался, вероятно, за свою жизнь не один современный мужчина – по их убедительности и можно определить дарованье актрисы.

Долгие годы Диана сгущала атмосферу божественного мифа и вербовала сторонников среди всех врагов фаворитки старого короля (которая была, кстати, на десять лет моложе ее самой). Так что к моменту смерти Франциска I, к 1547 году, все было готово для захвата власти. Ни одна из бесчисленных королевских фавориток во Франции, пожалуй, не пользовалась такой полнотой власти и во внутренних делах страны, и в ее дипломатических сношениях, как божественная Диана. Сам Ватикан состоял в прямых эпистолярных сношениях с королевской любовницей (в обход и короля, и королевы), поощряя ее пыл в борьбе со злодеями-гугенотами и называя фаворитку «возлюбленной дочерью церкви». Для борьбы со злодеями у Дианы были свои, конечно, прикрытые разнообразными благочестивыми фразами, вполне веские причины. Земли, конфискованные у злодеев-гугенотов, она присоединяла к своим наделам (алчность же ее была ненасытима). Не забывая и о добродетели семейной жизни короля, она, если верить ей самой (впрочем, так же поступали и последующие фаворитки, радевшие о сохранении стабильности своего положения), побуждала короля зачать наследника с законной женой, ибо ее собственный возраст вряд ли благоприятствовал деторождению, несмотря на то что она еще и после трагической гибели вполне нестарого короля (в 1559 году, когда ей было уже шестьдесят лет), как свидетельствуют, оставалась такой же свежей и моложавой, так же мчалась по лесам, преследуя зверя (очень здоровый спорт!). Она и умерла шестидесяти семи лет от роду, упав с лошади на охоте. И видевший ее лишь за несколько месяцев до смерти Брантом писал, что «она была все еще так же прекрасна лицом, так же свежа и так же мила, какой была в тридцать; и так же была любима, и так же ей повиновался один из великих монархов мира. И могу по чести сказать, не останавливаясь более на красе, что когда дама так любима великим королем, значит, есть в ней то совершенство, которое делает ее столь любимой; и красоты ей отпущено столько, сколько дано бывает полубогам». Внимательные наблюдатели отметили здесь уже весь язык сакрализации и весь набор аллегорий, который должен был создать этот полуязыческий миф, ибо, сакрализуя любовницу короля, поэт возводит самого его в сан героя. Звезды и планеты на этом небосклоне апологетики становятся все крупнее, и образ «короля-солнца» уже вторгается в этот род поэзии еще во времена Карла V (сакральная эта символика обогащается до полного перевоплощения смертного в раскаленную планету во времена Людовика XIV).

Диана и ее замок Ане – воистину важный этап на этом пути обожествления монархов, и культурно-исторический вклад в него хозяйки замка для всех историков был несомненным…

После смерти короля она удалилась в свой замок Ане, который считают истинной жемчужиной Ренессанса. Поощрение поэзии, искусств и ремесел серьезные исследователи (и сами творцы) считают одной из главных заслуг королевских любовниц перед французским и мировым искусством. И тут можно понять душу творца. Творцу нужен устойчивый, кредитоспособный меценат и заказчик. А Диана довольно долго просидела у казенного денежного мешка. Она и на все главные посты назначила своих людей (кстати, слишком самостоятельному, или недостаточно подобострастному, другу Монморанси очень скоро она предпочла его врагов из Лотарингского дома). Так что Диана могла тратить деньги на украшение любимого старенького замка Ане без счета. К тому же и фантазия у нее была. Идея божественного союза языческой греко-римской богини (время-то на дворе – самый Ренессанс), сошедшей с небес, чтобы вести монарха по пути добродетели (уже не языческой, а христианской, но с сохранением всей дохристианской символики и элегантного сочетания всех знакомых и привычных архитектурных ордеров), выдержана безупречно.

Королевские архитекторы получили здесь средства и простор для своей фантазии, поддержанные великими скульпторами и художниками (Де ль’Орм, он же Делорм, Бенвенуто Челлини, Жан Гужон – что за имена!..).

Так что, прежде чем напомнить (в который уж раз) о разрушении бесценного наследия французской культуры здешней одичавшей революционной толпой, остановимся перед уцелевшими воротами замка, перед ренессансным порталом, который считают одним из красивейших во Франции. Он напоминает триумфальную арку, и понятно, что на тимпане его – сама триумфаторша Диана… Оригинал этой статуи лежащей Дианы, которую изваял Бенвенуто Челлини, нынче в добром месте – в Лувре, слава Господу, не взорванном пока ни нацистами, ни троцкистами, ни исламистами. Франциск I сам заказал этот шедевр для Фонтенбло, Генрих II подарил его той, кому готов был отдать мир целый, – великой актрисе-мифоманке Диане де Пуатье. Два этажа балюстрады увенчаны на портале часами, окруженными колоннами, фигурами оленя и двух собак (что еще ждали вы увидеть в замке неиссякаемо девственной Дианы-охотницы?). Собаки брехали в положенное им время, отбивая часы. И поскольку точно неподвластная времени свежесть лица, духа и тела хозяйки замка не заставила ее забыть, что и она, божественная, смертна, ею загодя, на бодром седьмом десятке лет, на котором лишь трагическое недоразумение смогло оборвать эту жизнь на скаку, было заказано великолепное надгробье. Там тоже, как и во всем доме, – сочетание черного и белого, как и всюду в доме скорбящей вдовы сенешаля, как и в его мавзолее под сенью великого Руанского собора (черный и белый мрамор, но не скорбь главное, а вкус, элегантность)…

Итак, уцелели портал, левое крыло дворца, два салона, часовня с чудными барельефами Жана Гужона… Ревпогром был велик, но восстановленное надгробье Дианы хранится в Лувре – верхняя часть великолепного фонтана Дианы (школа Жана Гужона), а во двор парижской Школы изящных искусств выходит один из здешних фасадов. В деревне Ане остались перестроенная в XVI веке церковь XIII века, кладбище, где некогда свалили в общую яму останки Дианы (ныне перезахороненные в церкви), и красивый каменный крест 1555 года…

А теперь, покинув прекрасные гнезда былых красавиц-фавориток, я предлагаю повернуть на северо-восток по 928-й департаментской дороге и вторгнуться в сердце знаменитой страны Мантуа (еще одной из множества «стран», составивших некогда Францию), направляясь к старинной ее столице.

Страна Мантуа лежит в долине реки Сены, между Эптом, Во и границей Вексена, простираясь на Севрском плато между Сеной и Юром, между долинами Модра и Ла-Вакулюра… И многие знаменитые города в ближнем к Парижу северо-западном районе относят к стране Мантуа, и многие бесценные памятники архитектуры, а уж за истекшие столетия каких только «исторических событий» не происходило в Мантуа и в столице края – Манте, куда мы сейчас приближаемся так стремительно.

Знаменитый этот Мант окрещен был «Прекрасным» или просто «Красивым» – Mantes-la-Jolie, – так что, пока мы не въехали еще в его жуткие индустриальные пригороды и в жилищное море иммигрантских хрущоб, испохабленных надписями, спешу предупредить, что редкому городу во Франции выпала на долю такая невезуха, как этому Манту, который красивым теперь назовет только насмешник и циник. А все же есть еще и в Манте уголок, где можно замереть и восхититься, да не какой-то там неведомый уголок, а знаменитое место – площадь перед прославленным собором Нотр-Дам, – туда мы и помчимся с вами, чтоб вспомнить старину и посетовать на современность. Несчастья, постигшие Мант и продолжающие его преследовать (а я лично, как умеренный оптимист, могу предвидеть еще и худшее), вовсе не однообразны и источники имели разные. Этот столичный еще в меровингскую эпоху Мант (кельтская Медунта) со времен Гуго Капета входил в королевские владения, но часто подвергался набегам нормандских правителей (например, в 865 году). Когда же во главе норманнов встал сам достославный Вильгельм (точнее было бы сказать, Гийом) Завоеватель (тот самый, что сделался английским королем и научил наконец весь придворный Лондон говорить на лучшем в мире языке), то он и вовсе потребовал в 1087 году от короля Филиппа I (того самого, что был сыном киевлянки Анны) отдать ему Мант без лишних разговоров. Не получив согласия от внука Ярослава Мудрого, Вильгельм Завоеватель немедленно завоевал Мант, предал его огню вместе с чудесным его собором, но упал с лошади и был при этом смертельно ранен. В отличие от нынешних правителей-безбожников, которые, обобрав страну, умирают с чувством выполненного долга, бедняга Гийом, умирая в Руане, испытал некие угрызения совести и даже завещал какую-то крупную сумму (и правильно сделал, потому что с собой ничего, кроме грехов, все равно не утащишь) на восстановление и перестройку им подпаленного собора Нотр-Дам. И вот ведь чудо – сколько с тех пор бед ни пережил этот город на Сене, как его ни бомбили, ни «утюжили», а собор еще красуется над Сеной, и Сена (хоть и порядком изгаженная) течет мимо, сверкает на солнце…

Но вернемся все же в проклятое прошлое, чтобы добраться наконец до сомнительной современности. Король Филипп-Август очень жаловал Мант: отсюда он руководил военными действиями против Нормандии и Вексена. Здесь он и умер 14 июля 1223 года (день в день за 566 лет до новых бед), и велел похоронить свое сердце у подножия главного алтаря собора. Потом были Столетняя война, новые раздоры, пораженья и униженья, потом до середины XV века хозяйничали тут англичане, но помнилось горожанам победоносное шествие по городу короля Генриха IV в, дай бог память, 1590 году. Генрих IV и потом часто сюда наведывался, потому что на углу нынешних улиц Национальной и Тьера жила тогда прекрасная Габриэль… Вообще, в жизни Генриха IV этот город сыграл немаловажную роль. Это здесь он решил вторично отречься от протестантской религии…

Ну а с 1939 по 1945 год город неоднократно бомбили то бывшие союзники и победители Франции, то будущие победители и союзники (особенно тяжко пришлось от бомбежки будущих, имевшей место 30 мая 1944 года).

Но вот чудо – так же гордо стоит собор Нотр-Дам (его даже называют иногда кафедральным, хотя Мант никогда не был епископской столицей), великолепный позднеготический собор конца XII – начала XIII века (1170–1220), сверстник парижского, руанского и санлисского… Стоит там же, где любили его рисовать Коро и Тернер. Стоит, красуясь знаменитыми своими тремя порталами, огромной великолепной розой, часовней наваррских королей, статуэтками четырех принцесс, своими хорами и витражами XIII века, старинной живописью и скульптурой…

Много ли еще уцелело от того, что делало Мант Прекрасным? Не слишком много. Уцелела церковь XV века Сент-Анн, уцелела башня Сен-Маклу. Несколько больничных зданий, часовня…

Зато выросли на месте старинного города унылые современные кварталы, разместившие многотысячное иммигрантское население со своей новой мечетью, своим новым неустоявшимся и неспокойным бытом, своими новыми (и, похоже, неразрешимыми) проблемами, для решения которых Франция не щадит ни времени, ни сил, ни затрат. В квартале Ле-Валь-Фурре насчитывается чуть ли не 25 000 обитателей. Год от года растут здесь насилие и бандитизм, вражда между бандами подростков, стычки, разбой. Правительство организовало Пункты местной безопасности, оплачивает 15 000 должностей «социальных посредников», строит клубы и спортзалы – увы, все напрасно… В 2001 году расходы на все эти благородные городские начинания выросли от 170 миллионов франков до 300 миллионов. Выросло и количество драк, стычек между бандами и кварталами, на арену выходят совсем юные, потерянные, безнадежные. Драки в поездах и супермаркетах, изуродованные электрички, разбитые витрины… Легко представить себе размеры вероятного взрыва в этом пороховом погребе, который фанатики-исламисты просто не могут обойти вниманием… Бедный Мант, некогда Прекрасный! Правые партии выдвигают на выборах дерзостную идею, что преступления, даже совершаемые иммигрантами, должны быть наказуемы. Левые выдвигают более сложные лозунги, ибо их победа на выборах в значительной степени зависит от иммигрантских голосов. Кроме того, Франция не хотела бы рассердить Бен Ладена и воинствующих исламистов – левая пресса дает понять, что втайне она, пресса, не может не сочувствовать угнетенным террористам и что, если б не проклятая Америка с ее «мондиализмом», она давно, пресса, сделала бы себе обрезание и обратилась в мусульманство. Так что, даже если что и взорвется во Франции, это только «по недосмотру» французского бедняги полицейского. Поэтому молодые иммигранты (даже и нелегальные), чувствуя эту слабину властей, жгут чужие автомобили еженощно, почем зря и без жалости…

Впрочем, разговор о последствиях «дикой иммиграции» и отсутствии разумной «политики иммиграции» во Франции увел бы нас далеко за пределы наших тем, наших странствий и отпускных настроений, а потому постараемся просто объехать стороной индустриальную зону и здешние жилые башенно-хрущобные кварталы, небезопасные даже для полиции, перебраться на правый берег Сены и, полюбовавшись старым мостом и старинной церковью в Лимэ, двинуться на восток – к Мёлану с его старинной церковью, к замкам Роньи (связанным с историей семей Сюлли и де Барри), а также к замку Туари с его восемью сотнями животных, вольно гуляющих по парку.

Любители плавания и пеших прогулок найдут здесь прибрежные дорожки и пляжи, любители старинной архитектуры не обойдут церковь XII века в Вернёй-сюр-Сен, но поклонники изящной словесности устремятся прямым путем в маленький Медан (где, кстати, тоже немало всякой старины, вроде «купели королей» в церкви Сен-Жермен). В меданском, ныне полуразрушенном замке XVI века бывали некогда и Тассо, и поэты «Плеяды», в том числе Ронсар, а ближе к 1938 году жил Морис Метерлинк и писал здесь «Стеклянного паука». А еще до того (в 1877 году) построил здесь виллу Эмиль Золя и что-то писал в Медане, и даже выпустил здесь программный сборник друзей и приверженцев «натуральной школы». Сборник так и назывался – «Меданские вечера», и лучшим рассказом в сборнике была «Пышка» Мопассана. Впрочем, не одним же натурализмом был озабочен на прекрасных берегах Сены благородный Золя. Была и любовь. Золя встретил в городке очень милую белошвейку, которая нарожала ему детей, чего не смогла сделать мадам Золя. Мадам Золя с пониманием отнеслась и к внебрачному детородству, и к неизбежному детскому сиротству, подарив после смерти мужа меданскую виллу Отделу призрения, который устроил в ней детский дом. Детский писк раздавался отныне на кроватках среди фотографий Золя, иллюстраций к его творениям, портретов и печатных материалов времен процесса Дрейфуса…


В БЕДНОМ МАНТ-ЛА-ЖОЛИ (КРАСИВОМ МАНТЕ) ОТ ВСЕЙ КРАСОТЫ УЦЕЛЕЛ СОБОР…

Мы могли бы закончить наше путешествие по излучине Сены близ опушки леса Сен-Жермен, в городке Пуасси (Poissy), который оставался королевской резиденцией до самого XIII века. В начале XI века супруга короля Робера Благочестивого (в девичестве Констанция Тулузская) основала здесь монастырь. В этом городе увидел свет король Людовик, который стал известен под именем Людовик Святой. Это он заложил в городе первый каменный мост и устроил здесь ярмарку домашнего скота, которой город славился аж до середины XX века (ежегодно продавали здесь до 150 000 голов крупного рогатого скота и по меньшей мере 350 000 баранов, тоже не мелочь).

Людовик Святой был крещен в здешнем соборе Нотр-Дам (крестильная купель до сих пор на месте, очень старая, хотя после вдохновенных усилий известного архитектора-реставратора XIX века Виоле ле Дюка этот прекрасный собор романской архитектуры смотрится как новенький).

Две массивные башни остались на память о старинном доминиканском соборе, в котором в сентябре-октябре 1561 года крупнейшие католические и протестантские богословы в присутствии короля (и по инициативе королевы) пытались в рамках знаменитого «коллоквиума Пуасси» мирным путем разрешить хоть какие-нибудь разделявшие их доктринальные противоречия. Ни к какому согласию эти благочестивые люди не пришли, признав таким образом неизбежность кровопролития, которое каждая из сторон оправдывала своей верностью заветам Христа. Впрочем, это все далекая древность. В наш век Интернета для оправдания кровавых злодеяний ссылаются на авторитет Магомета да недоучившихся журналистов, юристов и художников, вроде Троцкого, Ленина, Гитлера…

В городе Пуасси немало музеев, которые могут завлечь сюда не только ценителей старого искусства, но и странников, имеющих самые разнообразные интересы. Здесь можно посетить предприятие по изготовлению ликеров путем перегонки абрикосовых зернышек, а также автомобильный завод. В историческом музее перед вашим любопытным взором пройдут свидетельства тысячелетней истории городка, а также полотна местного художника Месонье, любившего изображать купание в реке Сене. Но конечно, самый пылкий интерес способен вызвать знаменитый здешний музей игрушек, где богаче всего представлены игрушки XIX и XX веков.

Поклонники современной архитектуры могут совершить недалекую прогулку к юго-западу от городка, где на холме Борегар красуется шедевр самого Корбюзье – вилла Савойя. Человек, увидевший наконец эту знаменитую виллу, может считать свою нынешнюю программу исчерпанной и смело возвращаться в Париж.

Оглавление книги


Генерация: 0.343. Запросов К БД/Cache: 1 / 0
поделиться
Вверх Вниз