Книга: Вокруг Парижа с Борисом Носиком. Том 2

По дороге на Версаль

По дороге на Версаль

Сель-Сен-Клу Парк Сен-Клу • Виль-д’Аврэ • Севр

Помню, как несколько лет тому назад мне довелось работать переводчиком-синхронистом в большой парижской компании, осуществлявшей закупку оборудования для каких-то российских химзаводов на берегу Каспийского моря. Работа была разъездная, но по понедельникам мы должны были являться на весь день в контору фирмы. Контора вместе с множеством других учреждений размещалась в современном небоскребе из темного стекла на границе Парижа и Сен-Клу, так что окна нашей переводческой комнаты выходили на высокий зеленый берег Сены, на парк, на какие-то роскошные виллы. С непривычки я томился весь день взаперти и подолгу стоял у окна, глядя на зелень парка, на виллы. Подходили коллеги и сообщали мне, что на одной из этих вилл живет какой-то знаменитый актер, кажется Лино Вентура, а на другой – главный расист Франции Жан-Мари Ле Пен. Потом коллеги отходили, с опаской оглядываясь на начальство, и я оставался один у окна, с тоской глядя на зеленый склон, ожидая, когда же меня наконец уволят. Честно сказать, хотя это была моя первая постоянная работа во Франции, я уже удручен был царившей в конторе тяжкой атмосферой подхалимства, доносительства, интриг, непроизводительности труда, глупости и бессмыслицы (говорят, довольно типичных для средней французской конторы), а также многолюдством и пустыми разговорами. И вот, глядя в окно на зелень парка, я думал о том, что этот маленький Сен-Клу еще и до всякого Ле Пена, и до конторы с темными стеклами повидал виды, потому что годился он в прадедушки не только, скажем, Душанбе или Нью-Йорку, но и самой матушке Москве. Об этом можно было догадаться и не особо вникая в историю Средневековья, ибо само название городка идет от имени Клодоальд. Был такой внучек у короля Хлодвига и его жены Клотильды. После смерти Клодоальда, случившейся в 560 году, городок и основанный здесь Клодоальдом монастырь перешли к церкви (ведь еще и дед с бабкою Клодоальдовы, как известно, крестились). Дальше следовала еще тысяча лет бурной истории, после чего в 1568 году имение купила королева Мария Медичи, которая и подарила его архиепископу Парижскому. Впрочем, на этом благочестивом жесте королевы бурная история Сен-Клу не утихомирилась: здесь убит был Генрих III, а славный строитель Парижа провинциал Генрих IV был объявлен здесь королем Франции. В 1658 году кардинал Мазарини купил Сен-Клу для брата Людовика XIV герцога Филиппа Орлеанского, именно здесь скончалась первая жена герцога Генриетта Английская, и божественный Боссюэ написал по этому поводу бессмертную, всякому французу знакомую поэтическую строку: «Подобно грому прогремела весть: «Госпожа померла, мертвая она…» Филипп Орлеанский построил здесь по плану Мансара замок и повелел великому Ле Нотру разбить сад, в который я и сбегал иногда из своей конторы с темными окнами. Людовик XVI и Мария-Антуанетта купили Сен-Клу за четыре года до Великой революции, которая имение их, конечно, национализировала. Здесь имел место путч 18 брюмера, после чего Сен-Клу стал любимой резиденцией пожизненного (эх, сколько той жизни!) консула Наполеона I, здесь он отпраздновал свадебку с Марией-Луизой, вскоре после чего русские, как известно, победоносно вошли в Париж. Мне вспоминаются прелестные мемуары Николая Лорера, который, в те дни еще молодой поручик, опьяненно шатаясь по гостеприимно принявшему оккупантов-освободителей Парижу, забрел во дворец Сен-Клу и увидел там группу русских офицеров, потешавшихся над неуемным Наполеоном:

«…сидя на роскошном диване и полюбовавшись через окно панорамой Парижа, который оттуда, с холма, весь как на ладони, а потом переведя взгляд на внутреннюю роскошь дворца, русский капитан Генерального штаба вдруг озадаченно спросил:

–?Охота же ему было идти к нам в Оршу?

Мы все засмеялись такой оригинальной выходке, – вспоминает Лорер. – Орша – самое бедное, грязное жидовское местечко в Белоруссии».

После Наполеона Сен-Клу был по очереди резиденцией королей Людовика XVIII и Карла X. Последний, подписав здесь отречение от престола, отсюда и отправился в ссылку. Здесь был провозглашен императором Наполеон III, здесь держали военный совет во время Франко-прусской войны летом 1870 года, а четыре месяца спустя замок и городок были охвачены огнем после прусской бомбардировки…

В 1893 году в своем сельском домике в глубине старого парка умер Гуно…

На тихом кладбище в Сен-Клу есть и русские могилы. Конечно, их меньше, чем в «русском» Ванве, в Медоне или Булонь-Бийанкуре, но как не помянуть похороненную здесь в 1928 году княгиню Марию Клавдиевну Тенишеву, художницу, щедрую меценатку, неуемной энергии русскую деятельницу и коллекционершу, женщину, одаренную множеством талантов и не зарывшую их в землю. После первого, очень скоро распавшегося раннего брака она уехала в Париж, где училась пению (и даже выступала на профессиональной сцене), занималась рисованием (и занятия эти продолжила, вернувшись в Петербург, – у Я. Гоголинского и И. Репина), потом снова в Париже брала уроки и посещала академию. А когда в 1892 году она вышла замуж за князя Н. Тенишева (несмотря на молодой возраст, всего лишь 25 лет, это был уже второй брак), тут уж деятельность ее получила достойный размах. В своем петербургском доме на Галерной она открыла студию живописи и рисунка, которой руководил Репин и в которой учились Билибин, Чехонин, Серебрякова. Такую же школу при участии Репина она открыла в Смоленске (в городе, который десять лет спустя сделал ее своей почетной гражданкой, что, конечно, не избавило ее от судьбы изгнанницы). Имя Тенишевой связано с возрождением русских промыслов (трагически увядавших в конце века). Она открывала ремесленные училища, школы, гимназии (среди «тенишевцев» были и О. Мандельштам, и В.В. Набоков). М.К. Тенишева купила имение Талашкино и хутор Фленово в Смоленской области, где создала центры художественных промыслов, открыла учебные мастерские, в которых работали и Поленов, и Васнецов, и Врубель, и Коровин, и Серов, и Н. Рерих, и П. Трубецкой. В Москве у нее был свой особый магазин изделий промысла, а в Талашкине силами ее сотрудников сооружен был знаменитый «Теремок». Во Фленове же она построила Святодуховский храм, где все росписи и мозаики изготовил Рерих. И как будто всего этого было мало, она собрала потрясающую коллекцию акварелей (отбор и систематизацию работ она доверила А. Бенуа), и когда готовился к открытию Русский музей в Петербурге, она подарила ему 500 работ. Без нее не обошлись создание дягилевского «Мира искусства», организация выставок «Мира искусства» в Петербурге (в 1899) и в Париже (в 1906).

М.К. Тенишева и сама выставляла в Париже свою богатейшую коллекцию произведений русского народного творчества, которая составила позднее основу музея в Смоленске.

Она серьезно занималась искусством эмали и инкрустации, выставляла свои работы за границей, где получила немало наград, занималась исследованиями в области старинной эмали и защитила докторскую диссертацию об эмали и инкрустации…

Нужны ли были такие люди «новой России»? Похоже, что нет… В 1918 году она поселилась с дочерью и кузиной в Вокрессоне, на версальской дороге, и, конечно, работала, не опуская рук. Открыла школу-мастерскую для эмигрантских детей, участвовала в выставках, проводила у себя вечера воспоминаний (русским было что вспоминать!). Во Франции вышли ее записки и памятный альбом «Храм Святого Духа в Талашкине».

«Это была одна из самых незаурядных женщин, с которыми пришлось мне в жизни встретиться, – вспоминал в своей мемуарной книге кн. С. Щербатов. – Неустойчивого и даже несколько взбалмошного нрава (ее собственные записки об этом немало свидетельствуют. – Б.Н.), широко образованная и начитанная, властолюбивая, с большими запросами и, безусловно, с искренней любовью к искусству, она была не только выдающейся меценаткой… помогавшей щедро художникам, но и крупной общественной деятельницей и, кроме всего этого, серьезной работницей в искусстве в очень специальной области» (речь идет об эмали, над секретами которой Тенишева и «билась годами в своей лаборатории». – Б.Н.).

Не разделяя того «псевдорусского, национального направления», которым увлекались и в Талашкине, и в Абрамцеве, кн. Щербатов с восхищением пишет об энергии этой замечательной женщины и ее преданности избранному ею жанру в искусстве:

«Серьезное и любовное отношение к своей сложной работе этой блиставшей своими туалетами, своей нарядной внешностью, своими выездами [дамы] – в то время, как она в качестве супруги комиссара русского отдела на международной Парижской выставке принимала весь Париж в своем отеле, – было весьма почтенно и не носило никакого любительского характера. За свои заслуги перед искусством она была избрана почетным членом Общества Осеннего Салона».

На смерть М.К. Тенишевой откликнулись за рубежом многие изгнанники – Кондаков, Билибин, Львов, Репин… У нищавшей же России были тогда другие печали…

…Когда я гулял по Сен-Клу в эти последние (наверно, за всю мою жизнь последние) дни своей «штатной» работы и перебирал в памяти все минувшие беды этих мест, эпизод моего собственного, не замедлившего последовать увольнения из небоскреба с темными окнами и изгнания из конторы Сен-Клу начинал мне казаться событием совершенно ничтожным. Посещение же исторического музея Сен-Клу помогло мне поставить это увольнение в должную историческую перспективу, однако окончательно успокоил меня лишь плеск воды у знаменитых каскадов здешнего парка. Известно, что шум водопадов и ручьев положительно действует на нашу нервную систему. Мудрые таджикские старики из горных селений устраивают в безмолвных этих горах крошечный водопад – новардон – близ чайханы. Под его шум спокойнее думать о смерти. Милейший поэт Василий Андреевич Жуковский, склонившись однажды к водопаду в немецком курортном городке, понял, как ничтожна одна-единственная капелька, наша жизнь, в потоке быстротекущей жизни немолчного водопада.

Эту благотворную роль недвижных бассейнов, а также падающей воды, играющих водных струй и фонтанов знали еще древние римляне. Они и передали это знание потомкам своим, итальянцам. Те из вас, кому доводилось бывать на кардинальской вилле в Тиволи, близ Рима, имели случай убедиться, что отцы церкви тоже высоко ценили фонтаны. Такой фонтанной изощренности, как на вилле Эсте в Тиволи, мне лично не доводилось видеть нигде.

Мария Медичи, подарившая некогда местечко Сен-Клу архиепископу Парижскому Жану-Франсуа Гонди, ссудила ему и вывезенных ею из родной Флоренции фонтанных мастеров братьев Франчини. Однако подлинное устройство каскадов и сада предпринял уже во второй половине XVII века герцог Филипп Орлеанский, и плоды его трудов (а также, конечно, творения его мастеров, вроде Андре Ле Нотра или Жюля Ардуэн-Мансара) живы и по сей день. Конечно, по протяженности своей здешняя система каналов, питающих каскады и пруды, уступает версальской системе, имеющей протяженность 250 километров, но и в парке Сен-Клу система тоже солидная – 45 километров. Но самое поразительное, что все это, и фонтаны, и струя водомета, вылетающая на 30 метров в высоту, – все это работает за счет естественного тяготения, благодаря сорокаметровому перепаду в высотах берега и парка. И, на наше счастье, из двадцати четырех бассейнов, фонтанов и каскадов XVII века двадцать действуют еще и сегодня. Конечно, воду, как и триста лет назад, приходится экономить, а все же нынешнее Управление фонтанов Версаля, Марли и Сен-Клу привело в действие всю систему, и теперь в воскресные дни июня под музыку Люлли, Куперена, Делаланда и Шарпантье вдруг оживают старинные каскады, фонтаны и водометы. Причем мастерам удается сохранять всю старинную технику, никаких новшеств – никакой подкачки, никакого бетона: земное притяжение, глина, свинец…

Проходя по парковой аллее Тийе, можно увидеть справа верхнюю цепочку каскадов, сооруженных в 1667 году Ле Нотром, а слева – нижние каскады, устроенные на 30 лет позже Мансаром. Герцог Людовик Орлеанский заказал еще позднее, в 1734-м, статуи, символизирующие Сену и Марну. Внизу, у большого каскада, раскинулась эспланада, на которой обычно проводят местные праздники. Эспланада тянется до Севрской решетки и знаменитой Севрской мануфактуры. Но и в самом Сен-Клу в течение столетия, начиная с 1677 года, тоже производили знаменитый здешний фарфор, который славился высоким качеством, своей прозрачностью, своим декором – синими камеями, позолотой и полихромным узором.

Прогуливаясь от бассейна Подковы по аллее Мали, можно выйти к павильону Бретёй, а по аллее Балюстрады можно выйти к террасе Фонаря. Она расположена на почти стометровой высоте, и с нее виден весь (а может, почти весь) Париж. Что до фонаря, то он там действительно был. Он назывался Фонарь Демосфена, и сооружение это представляло собой копию подобного же афинского памятника. Когда фонарь был зажжен, парижане знали, что император в тот вечер в Сен-Клу. Император считал, что подданные его должны пристально следить за высочайшими перемещениями и знать, что император-отец не спит, что он день и ночь думает об их благополучии (как сформулировал это позднее какой-то поэт-подхалим: «заботится Сталин в Кремле»), а не ласкает очередную даму (притом за казенный счет)…

Большой парк Сен-Клу с его садами Трокадеро, распланированными во времена Второй империи в английском стиле, а также бассейны, лужайки, фонтаны, аллеи, холмы и лес – все это делает Сен-Клу идеальным местом для прогулок. Любители старины могут, впрочем, и в самом городке найти кое-что интересное – вроде больницы, основанной Марией-Антуанеттой, или статуй XVII века в неоготического стиля церкви городка.

Мне доводилось бывать в гостях на тихой зеленой улочке этого городка у приятеля, имевшего там виллу. Выйдя от него как-то поздно вечером на улицу, я повстречал марокканца с двухколесной тележкой. Он доверительно спросил меня, не видел ли я вещи. Убедившись, что я не понимаю, о чем речь, он объяснил мне, что обитатели вилл часто выбрасывают за ворота всякое старье, а он подбирает. Потом он продает его на блошином рынке у заставы Монтрёй.

–?Здесь старые вещи не такие старые, как в других местах, – сказал он доверительно. – Люди тут живут богатые.

Я пожелал ему удачной охоты и повернул к метро.

–?До встречи, – сказал он дружелюбно.

–?До встречи на блошином рынке! – уточнил я.

Помню, что, расставшись в конце концов с французской переводческой конторой, с ее дураком-начальником, с бесплатной столовкой и зданием из темного стекла, я не перестал гулять по дорожкам прекрасного парка Сен-Клу, но теперь мне вспоминались здесь на досуге совсем другие истории, из другого века. Я вспоминал молодого красавца Дюма-сына, влюбившегося в шальную русскую дамочку, жену дипломата Дмитрия Нессельроде Лидию, которая лечилась в Париже от семейной хандры и без труда обольстила поэта, лишь недавно потерявшего чахоточную «даму с камелиями». Влюбленные бродили целый день по дорожкам этого самого парка, а потом молодой Дюма прочитал своей даме (в присутствии умиленного Дюма-папеньки) свои новые стихи:

Мы ехали вчера в карете и сжималиВ объятьях пламенных друг друга: словно мглаНас разлучить могла. Печальны были дали,Но вечная весна возлюбленным цвела.………………………………………………….Распустятся цветы, и, завлеченный ими,Я в этот сад приду взглянуть на пьедестал,На нем я написал заветнейшее имя,Его, быть может, ветер тут же разметал.Как знать, куда к тем днямВас, странница, забросит?Вы бросите меня, останусь я один,Страдая, что вас вновь веселый ветер носит,Я ж зябну летним днем среди зимы седин.Ведь что для нас зима? Не холода дыханье,Не погрустневшая пустыня наших троп:То в сердце бедном мгла и духа увяданье,Коль та, что здесь была, на встречу не придет…

Папа Дюма порадовался за моралиста-сына и замужнюю русскую даму. «Я покинул этих прелестных и беспечных детей в два часа ночи, – пишет он, – моля бога любовников порадеть о них…» Но бог любовников на сей раз не смог помочь. Приехал муж Лидии и силком утащил лихую даму в Петербург, в лоно семьи, к малолетнему сыну. Молодой Дюма гнался за супругами до самой русской границы, через которую его не пропустили. Он долго маялся один в польском приграничном местечке, Лидия не отвечала на письма, ему пришлось вернуться в Париж… В конце декабря он поехал один в парк Сен-Клу, бродил по дорожкам, писал продолжение того, прежнего стихотворения:

Сегодня ровно год с тех пор, как мы с тобоюГуляли по лесу, одни, совсем одни,Но я был и тогда предупрежден судьбою,Что грустная зима изгонит эти дни.Любовь не дождалась весеннего расцвета,Лишь робкий луч, блеснув едва, согрел сердца,Как разлучили нас – и до скончанья светаВ разлуке нам прожить, быть может, до конца.Я встретил ту весну в стране чужой, далекой,Прикован был мой взгляд к пустынному пути,Без близких, без любви, без ласки, одинокий,Я думал, ты должна когда-нибудь прийти.Ты обещала, я не получил ни слова,Ни знака, ни строки – была пустынна даль…Ловил я эхо, чтоб услышать сноваВ далеком имени текучую печаль.Листок бумажный – разве так уж много?Четыре строчки – невеликий труд.Не хочешь написать, так выйди на дорогу,Где розы красные среди полей цветут.Сорви лишь лепесток и спрячь его в конверте,Отправь изгнаннику в его унылый быт —Улыбкой для него, спасением от смертиИ знаком, что не вовсе он тобой забыт…Но вот и год прошел, недремлющее времяМеня вернуло в день и в тот лесной простор,Когда, склонив ко мне задумчивое темя,Вела ты о любви неспешный разговор.

Погруженный в чужие горько-сладкие любовные беды минувших времен, я не заметил, как, пройдя через сад Трокадеро, мимо цветов и старинных деревьев, мимо каскадов и прудов, оказался я где-то у ограды, у опушки леса и только тогда обнаружил, что вторгся уже на территорию крошечного городка Виль-д’Аврэ (Ville d’Avray)… Солнечные лучи пробивались сквозь зеленый полог леса, безмятежно щебетали птицы, шуршал где-то неподалеку фонтан… К этому времени я давно забыл уже о неудачных опытах французской штатной «службы», зато вспомнил, как прекрасна сельская Франция, даже здесь, в двух шагах от окраины Парижа…

Мне вспомнилось, что еще и любимый Пушкиным поэт Альфред де Мюссе укрывался в этом тихом Виль-д’Аврэ от своих тревог и несчастий. Тоже утешался стихами…

Вот роща. Шаг один – и, словно птичек стая,Вспорхнула молодость счастливая моя.О край, где некогда ступала дорогая,К тебе вернулся я.О слезы сладкие, они уже готовыИз раненой души пролиться на простор.О, пусть они текут, пусть дымкою былогоМне застилают взор!Я не затем пришел, чтоб ропотом напраснымТревожить эхо рощ, встречавших здесь меня.Горды, они стоят в спокойствии прекрасном,Горд и спокоен я.………………………………………………О сила времени! О легких лет теченье!Стон, крик наш, жалобы – уносят всё года.Лишь увядающих цветов из сожаленьяНе топчут никогда…

Романтический красавец Альфред де Мюссе вспоминал под сенью этих рощ так печально для него завершившиеся поездку в Италию и лесные прогулки с мужественной дамой, недаром поменявшей женское имя Аврора на мужское, – Жорж Занд.


КАСКАД В ПАРКЕ СЕН-КЛУ

Фото Б. Гесселя

Здесь же, в Виль-д’Аврэ, томилась и другая жертва роковой Жорж Занд – романтический музыкант Фредерик Шопен, который ненамного пережил разлуку с этой плодовитой романисткой…

Смолк в Виль-д’Аврэ рояль Шопена, прошли годы, и зазвучала в гуще садов на окраине этого леса скрипка Иегуди Менухина – все здесь же, в сладостном Виль-д’Аврэ, близ замка, построенного камердинером Людовика XVI Тьери де Виль-д’Аврэ. В деревенской церкви Сен-Никола, построенной в эпоху, когда был обезглавлен революцией злосчастный король, можно увидеть (более поздние, конечно) фрески и картину кисти славного Камиля Коро. Он тоже обитал в Виль-д’Аврэ, в доме № 3 на Озерной улице, и всякому любителю живописи здешние пруды знакомы по картинам Коро. В одном из укромных уголков прибрежья, где художник прятался в лачужке и работал, благодарное потомство поставило монумент. Скромный монумент не производил шума, он не мешал играть на трубе и писать книги обитавшему здесь Борису Виану, которого молодой русский критик назвал недавно «человек-оркестр». В дачном Виль-д’Аврэ искали вдохновения Бальзак, Ростан и скульптор Прадье.

Виль-д’Аврэ утешал и русских романтиков в их любовных невзгодах, напоминая о вечности и несравненной красе природы. Весенним днем 1848 года романтический тридцатилетний Иван Тургенев писал владычице своего сердца Полине Виардо (которая была еще страшнее и ненадежнее, чем Жорж Занд, зато умела петь):

«Я воспользовался хорошей погодой, чтоб отправиться сегодня в Виль-д’Аврэ… Больше четырех часов провел я в лесу – грустный, растроганный, настороженный, поглощающий и поглощенный… Я не мог без волнения созерцать ветви, покрытые увядшими и зазеленевшими листьями, которые четко проступали на фоне синего неба – отчего? Да, отчего? Может, из-за этого контраста между крохотным стебельком, вздрагивающим от всякого дуновенья, от моего дыханья, стебельком, обреченным уже на гибель, однако оживленным щедрыми соками, вернувшими ему цвет и жизнь, – контраста между ним и огромностью этой пустоты, этого неба, которому лишь земля наша дает синеву и сиянье?»

Среди прочих знаменитых людей в Виль-д’Аврэ (на улице Прадье, 29) жил и умер сын поэта Эдмона Ростана, автора прославленного «Сирано де Бержерака». Сын тоже писал книжки, только научные, он был биолог и публицист, член Французской Академии.

Прошло каких-нибудь семьдесят лет после визита Тургенева, и в тихий Виль-д’Аврэ приехал другой русский писатель – Александр Куприн: бродил по тропинкам вдоль прудов, думал свои стариковские эмигрантские думы, однако еще и писал понемногу. Через полтора десятка лет, в страшном для России 1937-м, совсем уже больного и плохо соображавшего, что к чему, Куприна вдруг увезли на родину что-то прославлять и оправдывать, умирая… Но тогда, в 1921-м, он был еще в здравом уме, принимал гостей, только просил их, если можно, не спорить о политике, а наслаждаться природою и покоем. Он даже повесил в столовой своего домика на видном месте отчаянный плакат: «Прошу в моем доме о политике не говорить». И правда, зачем о ней говорить, когда такая благодать кругом?

У южной своей оконечности Виль-д’Аврэ смыкается с еще одним городком, лежащим на королевской дороге к Версалю, – с Севром (S?vres). На самой их границе, то есть у северной оконечности Севра, на севрской авеню Гамбетты (дом № 14) стоит вилла де Жарди. Здесь прожил последние четыре года своей жизни (до 1882 года) и умер от случайной огнестрельной раны (упражняясь в стрельбе из пистолета) пылкий оратор-трибун и политик Гамбетта, подаривший свое имя и этой, и бессчетному количеству других улиц во Франции. Однако за несколько десятилетий до Гамбетты на вилле этой жил великий Бальзак. Впервые он приехал сюда в 1831 году по приглашению Олимпии Пелисье (будущей мадам Россини), снимавшей на летний сезон помещение в замке королевского камердинера. Тогда-то Бальзак и увидел впервые виллу де Жарди, которую купил в 1837 году. Движимый извечной своей мечтой стать богатым, Бальзак собирался разводить на вилле де Жарди ананасы, для чего прикупил в 1840 году и все имение. Ну а пока искусство разведения и реализации ананасов им еще не было освоено, он без конца пил черный кофе и занимался тем, что умел делать как никто, – писал романы. Так что в музее, который открыт ныне на вилле, можно увидеть посмертную маску Гамбетты и его роковые пистолеты, но показывают также (без гарантии их подлинности) буфет Бальзака и плиту, на которой он день и ночь варил кофе, ибо ему приходилось работать по 24 часа в сутки над романом «Цезарь Биротто». Выгодный контракт с издателем и преследования заимодавцев обязывали трудиться не покладая рук, не давая отдыха бедной его головушке. Он и в Севре укрылся от посланцев ловившей его Национальной гвардии и от долговой тюрьмы. Зато, уж получив деньги, он покупал какой-нибудь жилет с бриллиантовыми пуговицами или кабриолет, на котором гонял как бешеный. (Так было после выхода нашумевшей «Шагреневой кожи»: видел ли он, как съежилась кожа его собственной бесценной жизни? Во всяком случае, порой он вел себя как настоящий безумец.) Во времена виллы де Жарди Бальзак подписал контракты с двумя новыми издателями и нанял себе сотрудника, чтоб диктовать ему романы и пьесы, которые сотрудник должен был редактировать и приводить в пристойный вид. Но какой сотрудник мог выдержать бешеный ритм работы этого «каторжника литературы»? Очередной сотрудник сбежал, оставив честную записку: «Не могу больше зазря нахлебничать».

В 1840 году Бальзак написал драму в пяти актах – «Вотрен» – для театра Порт-Сен-Мартен, но некие власти сочли ее «аморальной». К этому времени великий Бальзак уже начал воздвигать величественное здание своей «Человеческой комедии», но, загнанный в угол, этот тщеславный и безумный растратчик был на грани отчаяния.

«Думается, я покину Францию, – писал он, – я потащу свои кости в Бразилию и там брошусь в какое-нибудь новое безумное предприятие… я сожгу все свои письма, все свои бумаги, оставлю только свою мебель, свою Жарди, а немногое из того, что мне дорого, доверю сестре. Она и будет верным драконом, оберегающим эти сокровища… Или я вернусь оттуда разбогатевшим (вот он, жалкий двигатель искусств, наук, индустрии. – Б.Н.), или никто не узнает, что со мной стало».

Он и правда вскоре покинул де Жарди, которая уже в 1841 году была продана за долги, и, спасаясь от заимодавцев, перебрался не в Бразилию, а в Пасси, в укромный дом на тогдашней Нижней улице (теперь улице Ренуара), снятый на чужое имя и имеющий тайный выход для бегства от врагов-заимодавцев… До 1860 года графство Пасси еще не было Парижем, так что Французский Остров по-прежнему прятал своего безумца Робинзона… Позднее Бальзак так вспоминал свою севрскую усадьбу в «Мемуарах молодоженов»:

«Два года назад я купил над прудами Виль-д’Аврэ, на версальской дороге, две дюжины десятин луга на краю леса и прекрасного сада. У края луга вырыто было углубление для пруда площадью в три десятины, посреди которого грациозно красовалось нечто вроде острова. С двух красивых, поросших лесом холмов, окаймлявших маленькую долину, стекали чудные ручьи, сбегавшие в мой парк, где влагу их благоразумно распределял мой архитектор. Мое шале было установлено посреди этой местности в подражание тому, что называют королевским садом Версаля, но из него открывался вид и на мой пруд, и на островок. А холмы тянули со всех сторон к нашему шале свои мириады листьев, свои прекрасные ухоженные деревья…»

Севр протянулся к югу от усадьбы де Жарди и парка Сен-Клу до окраины Медонского леса. Главная улица Севра, пролегавшая вдоль долины, и была дорогой в королевский Версаль. Так что Севр был город на пути, вроде Валдая. Только прославился он не баранками, не колокольцами, не «податливыми» девками и банями, а фарфором. Первые французские фарфоровые фабрики (в Шантийи и Сен-Клу) производили лишь так называемый «нежный» фарфор, а тот «твердый» фарфор, что еще с 1709 года делали в Саксонии, во Франции стали производить лишь в 1738 году в Венсене – после того, как в Лимузене было обнаружено месторождение каолина. В 1756 году производство было по инициативе мадам де Помпадур переведено в Севр, а еще четыре года спустя куплено короной. Эта художественно-индустриальная инициатива низкородной фаворитки короля вовсе не должна вас удивлять. Если на долю королевы оставались по традиции дела морали, религии и престолонаследия, то возлюбленные короля хлопотали о развлечениях и об украшении жизни, внося немалый вклад в развитие культуры. Так уж повелось при полигамном французском дворе.

Первые макеты для изделий этой мануфактуры создавали такие скульпторы, как Фальконе и Дюплесси. С 1800 года, при директоре А. Броньяре, мануфактура целиком перешла на изделия из «твердого» фарфора. При Броньяре был основан в Севре и Национальный музей керамики, посещение которого может стать важным событием для всякого ценителя фарфора и знатока искусства. Здесь можно увидеть шедевры керамики, фаянса и фарфора, изготовленные за последние полтысячи лет в самых «керамических» странах мира.

Надо сказать, что наряду с видными мастерами фарфора из разных стран мира на Севрской мануфактуре успели потрудиться и русские изгнанники.

В 1937 году на парижской Всемирной выставке особая витрина 48-летней севрской скульпторши Эрны Сигизмундовны Давидовой-Вольфсон (псевдоним Дэм) получила почетный диплом и была особо отмечена как Севрской мануфактурой, так и Международным музеем керамики итальянской Фаэнцы. Скульпторша придумала в Севре новую технику «шамотной» глины, позволявшую создавать удивительные скульптурные портреты. Эрна Сигизмундовна была женщина разнообразных талантов. Она занималась также керамикой, а в 1914 году делала кукол для Петроградского театра марионеток. Впрочем, в тот проклятый XX век для удержания их власти на планете двум главным братьям-конкурентам нужны были не ум, не таланты, а чистота идеологии и расы. Большевики изгнали свою элиту за рубеж, а нацисты сожгли художественную звезду Севра Э.С. Дэм и ее мужа в печи лагерного крематория. Они ведь были одной крови с Богородицей и Христом… Французская полиция как могла помогала нацистам в облавах на евреев, но нашлось по меньшей мере две тысячи французов, которые прятали взрослых и детей от смерти. Может, оттого и сохранилась еще такая страна – Франция. Не стоит село без праведника…

В начале 20-х годов многие в русском эмигрантском Париже знали талантливую Эрну Дэм и ее мужа Марка Вольфсона – у них бывали в гостях Бунин, Зайцев, Ремизов, Ходасевич, Билибин, Фондаминский… 17 июля 1943 года супругов забрали во время облавы, увезли в лагерь Дранси, а оттуда в Освенцим.

Счастливее сложилась судьба работавшей для Севра красивой Александры Щекатихиной-Потоцкой. До революции она училась у Рериха и Билибина, а когда овдовела, то уехала в 1923 году по приглашению Билибина в Египет и стала там его женой. Переехав с новой семьей в Париж в 1925-м, она расписывала фарфор для Севрской мануфактуры, участвовала в выставках, а в 1936 году вернулась с мужем в Ленинград, где работала на Государственном фарфоровом заводе, избежала лагеря (в отличие от возвращенца Шухаева), дожила до пенсии и умерла в 1967 году.

В Севре работал и Серафим Судьбинин, еще в 1906 году бывший учеником Родена. Позднее он посещал мастерскую Делашёналя при Севрской мануфактуре, и несколько его работ было куплено Музеем керамики в Севре.

Менее удачно сложились отношения Севрской мануфактуры со знаменитым мастером пореволюционного агитфарфора Сергеем Чехониным. В 1928 году он приехал в Париж для подготовки выставки советского фарфора, там и остался. Однако наладить постоянное сотрудничество с Севром он не сумел, а вдобавок в 1930 году умер его покровитель и поклонник ювелир А. Маршак. Сам Чехонин умер в Германии от инфаркта в начале 1936 года.

Что до города Севра, то в нем – повсеместно (даже в старинной, XII–XIII веков, церкви) – можно наткнуться на роспись по фарфору. Недаром же во всем мире знают: ах, Севр? Это где фарфор…

В конце XIX века парижанам известно было, что «чистый воздух» – в Севре, и оттого, озабоченный слабым здоровьем своей второй жены, Илья Ильич Мечников (несмотря на все связанные с этим трудности и неудобства, которые создавала удаленность его нового жилья от лаборатории Института Пастера, где он трудился) переехал из Парижа в Севр. Вот как описывал и эти его трудности, и самую севрскую жизнь замечательного русского ученого его друг-социолог Максим Ковалевский:

«В Севре Мечников вставал в 5 часов утра, писал статьи и книги, потом отправлялся на поезде в Париж, шел пешком со станции в Институт. А по вечерам Мечников с женой читали вместе беллетристику на русском и французском языках до десяти часов вечера…»

Севр и в первой половине XX века еще оставался симпатичным дачным городком. Здесь была дача поэта и критика Михаила Осиповича Цетлина, писавшего под псевдонимом Амари. У него на даче бывали в гостях многие знаменитые русские изгнанники. У дочери Цетлина Ангелины, которая умерла совсем недавно, хранилась старая дачная фотография: Керенский и Милюков мирно отдыхают в Севре на даче у Цетлина. Ближе к войне на даче появились новые беженцы, из Германии: теперь бежали от Гитлера, как раньше от Ленина и Дзержинского…

Перед войной возник в Севре и русский платный Дом отдыха имени протоиерея отца Георгия Спасского. Упоминая об освящении им в 1938 году православного храма при этом Доме отдыха, созданном почитателями отца Георгия, митрополит Евлогий рассказывает в своих мемуарах почти «достоевскую историю» об этом непогребенном протоиерее:

«Дело построения этого храма имеет свою историю, связанную с тем, что тело почившего о. протоиерея до сих пор остается непреданным земле. Четыре года оно стояло в нижней церкви нашего Александро-Невского храма. Пылкия, истерическия поклонницы почившаго создали культ его имени. Собирались у гроба, украшали его цветами, некоторые у гроба даже исповедывались и т. д. Создавалась нездоровая атмосфера кликушества. Я несколько раз требовал погребения тела; мне обещали, но потом обещания не выполняли; выведенный из терпения, я настоял, чтобы оно было исполнено. Тогда поклонницы перевезли гроб в усыпальницу при одном протестантском храме в Париже. Бедный о. протоиерей! Каким мытарствам подвергли его тело неразумныя поклонницы…»

Оглавление книги


Генерация: 0.109. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз