Книга: Голландия без вранья

Это очень важная лошадь

Это очень важная лошадь

— Это очень важный памятник, — сказал Ян. — В годы оккупации студенты отмечали День независимости тем, что ночью надевали на шею генерала оранжевый венок. Это очень раздражало немцев.

Тут Ян заспорил с Альбертом по поводу какой-то даты — то ли 1571 год, то ли 1579-й или какие-то другие годы, не берусь сказать. Не зная, кто из них прав (как потом выяснилось, оба — они говорили о разных событиях), я подумал, что впервые вижу, как кто-то решается спорить с Альбертом на исторические темы.

По соседству с собором расположено старинное административное здание Утрехтского университета. Дубовая, окованная железом дверь была открыта, но Ян задержался у входа, полез в карман и извлек огромный старинный ключ — не ржавый, а покрытый тонкой шоколадной пленкой окиси железа, как знаменитые индийские колонны. Скважины не было.

— А тогда была, — огорчился он. — Я стащил этот ключ во время войны, потому что здесь хранились личные акты студентов.

Как выяснилось, интерес к личным делам студентов не был абстрактным. Когда в декабре 1942 года немцы потребовали от всех студентов подписать заверение в лояльности, угрожая в противном случае репрессиями, Ян и его друзья с помощью этого самого ключа проникли ночью в здание и сожгли в камине все личные дела.

— Потом был большой шум, — сказал Ян. — Так как картон горит плохо, пришлось подлить бензину. Пламя было такое, что на втором этаже плавились бронзовые скульптуры. Утром никто ничего не мог понять.

Этот старинный ключ показал, насколько серьезно Ян отнесся к своей роли гида. Он то и дело вынимал из кармана напечатанный на добром старом «Ундервуде» конспект прогулки с номерами всех домов, которые нам надлежало осмотреть, а потом, в конце, когда мы пили кофе на берегу канала, достал из портфеля ящичек из-под сигар, набитый реликвиями времен войны. Но об этом позже.

Мы поднялись в актовый зал, и я впервые понял, что это значит — университет, основанный в начале семнадцатого века. Стены представляют собой сплошную галерею портретов ректоров и профессоров, начиная с рембрандтовского вида жителей Средневековья, в черных кафтанах с широкими белоснежными плиссированными воротниками, и кончая вполне современными господами при галстуках. Массивные дубовые столы в виде буквы «П», высокие кресла. Кресло ректора отличается от прочих тем, что оно чуть выше и обито гобеленом с каким-то торжественным шитьем.

В этом самом зале в конце сорокового года обсуждался вопрос, как реагировать на приказ немцев убрать евреев-преподавателей. Уже было известно, что Лейденский университет — как профессора, так и студенты — объявил забастовку. В Утрехте решили пока не обострять отношений с оккупантами, и, хотя это решение выглядит не так красиво, как в Лейдене, время показало, что они были правы — удалось, по крайней мере на время, избежать ненужных репрессий. В Лейдене просто не поняли, с кем они имеют дело…

Вообще, голландское Сопротивление заключалось главным образом в спасении евреев, в частности детей. Недавно вышла книга о Сопротивлении — страниц на пятьсот, великолепно документированная, содержащая сотни свидетельских показаний о том, как все это было. Ян М. — один из главных героев этой книги.

— Это очень важный дом, — сказал Ян, показывая на старинное тяжеловесное здание в центре. — Там была студенческая пивнушка. Она там, впрочем, и сейчас, но таких сосисок уже нет.

Попросив разрешения у двух похмельных парней, потягивающих пиво на тротуаре, мы вошли в дом. В нос ударил многолетний запах пива. Беспорядок в огромном, обитом дубовыми панелями и уставленном неподъемной дубовой же мебелью зале был просто ужасающим — накануне тут происходила пьянка по поводу дня рождения королевы, закончившаяся массовым побоищем между утрехтскими и роттердамскими студентами. Трофеи этой битвы в виде несметного количества порванных пиджаков, рубашек, брюк и галстуков были аккуратно развешаны высоко под потолком на огромной люстре из кованого железа. По залу сомнамбулически слонялся здоровенный похмельный парень в грязной оранжевой майке. Ему, по-видимому, была поручена уборка помещения. Время от времени он с мученической гримасой, стараясь не наклонять голову, приседал за каким-нибудь незначительным клочком бумаги или огрызком сухаря — инстинктивно выбирал работу полегче.

От весенней грозы, встретившей нас на подъездах к Утрехту, не осталось и следа. Солнце светило совершенно по-летнему, голубое небо отражалось в грязно-коричневой воде каналов, отчего она приобрела благородный темно-оливковый оттенок. Переходя через мостик, Альберт остановился и долго смотрел на убегающую в рощицу тропинку.

— Места моей первой любви, — задумчиво сказал он.

— Или второй, — сказал я, вспомнив, как он ответил на вопрос, сколько у него детей: «Пять». И после недолгого размышления: «Или шесть».

— Или второй, — согласился он и засмеялся своим прелестным детским смехом.

Мы остановились, пропуская стайку детей на велосипедах. Наверное, это была какая-то экскурсия, потому что впереди ехала веселая зубастая фрекен, а замыкала процессию еще одна девушка, серьезная и сосредоточенная, — она отвечала за безопасность.

— Это тоже очень важный дом, — вдруг сказал Ян, резко остановившись на углу.

Дом был и в самом деле важный. Гестапо накрыло здесь группу лидеров Сопротивления. Уйти удалось лишь двоим — пока немцы неотступно охраняли входную дверь, зная, что в доме нет черного хода, они перебросили пятиметровую доску на крышу соседнего дома и незамеченными исчезли. Мы некоторое время обсуждали вопрос, как им удалось перебросить доску такой длины — она должна быть достаточно тяжелой. Вспомнили что-то о законе рычага и сошлись на том, что они, скорее всего, воспользовались веревкой.

Еще через несколько метров он уже в третий или четвертый раз сообщил:

— В этом доме я снимал квартиру.

— Ян, может быть, тебе легче показать нам дома, где ты не снимал квартиру? — спросил я.

Он засмеялся.

— Утрехт — большой город, — сказал он и перевел нас через улицу к другому каналу. — Это очень важный канал, — сообщил он.

За этим последовала история в духе Романа Полански.

В Утрехт во время оккупации нелегально приехал один из деятелей Сопротивления и, благополучно добравшись и выпив на радостях изрядное количество коньяку, ночью умер от инфаркта. Заявить о его смерти означало подвергнуть риску всю систему конспирации. Решено было избавиться от трупа незаметно. Ян с приятелем завернули тело в ковер и, дождавшись многолюдного вечера, когда немецкие солдаты со своими девушками выходили из расположенного рядом кинотеатра, перенесли его в расположенный на углу бывший сигарный магазин, принадлежащий родителям одного из их товарищей. Расчет был именно на многолюдность — кто подумает, что два рабочих парня тащат на плечах труп в свернутом ковре! Ночью они спустились в подвал и через открывающуюся на канал железную дверь выбросили труп в воду, рассчитывая, что его унесет течением. Но в их расчеты, как говорится, вкралась ошибка — то ли канал был недостаточно глубоким, то ли течение недостаточно сильным, то ли труп просто зацепился за что-то — во всяком случае, когда они пришли туда утром, он благополучно лежал на том же месте, куда они его бросили. Спасло их только то, что они предусмотрительно обшарили карманы и вынули оттуда все, что могло бы способствовать идентификации тела.

На какую-то секунду мне представилось, что время остановилось и вот сейчас из-за угла вывернет немецкий офицер с легкомысленной румяной девчонкой, которую после войны назовут немецкой овчаркой и остригут наголо.

К этому времени мы изрядно проголодались…

Ресторан даже искать не пришлось — мы были в самом центре Утрехта, где каждый второй дом — ресторан, и, пользуясь хорошей погодой, присели на открытой веранде. Хотя, как только мы заказали еду, невесть откуда приплыла туча и начал накрапывать дождь. Всем принесли по омлету с багряно-розовой, с тонким кантом мраморного жира арденнской ветчиной, заложенному между двумя круглыми ломтями хлеба, — благородный голландский вариант Большого Мака, называемый «uitsm? ter», что можно перевести как «выдворялка», то есть тот тип еды, который подают перед самым закрытием ресторана.

За едой Ян поведал нам еще одну любопытную историю. Естественно, что для того вида деятельности, которым занималась их группа — спасение еврейских детей, — нужны были деньги, и немалые: на оплату квартир, транспорта, питания и т. д. Довольно крупная сумма денег, пожертвованная изначально, в частности, утрехтским епископом, быстро кончилась, и надо было искать другие источники доходов. К счастью, в их группе был студент по имени Герт Любберхюйзен, оказавшийся не только прекрасным коммерсантом, но и, как видно из дальнейшего, незаурядным психологом, что было не менее важно.

Он рассудил так:

«Если представить себе все население Голландии, можно легко построить гауссовскую кривую, где десять процентов активны на одном полюсе добра и зла, еще десять — на другом, а восемьдесят процентов — так называемые обычные люди, которые не хотят ничем рисковать и больше всего озабочены тем, чтобы их не трогали. Если мы попробуем просто начать сбор денег, не получим и цента — никто ничего не даст: во-первых — из осторожности, а во-вторых — просто из жадности. Но голландцы — народ практичный, поэтому они предпочитают подготовиться к любому повороту событий. И если мы издадим и размножим какую-то бумагу, которая могла бы послужить им индульгенцией на случай победы союзников, они с удовольствием ею запасутся, не пожалев на это несколько гульденов».

Выбор пал на трагическую поэму погибшего в немецком лагере поэта Яна Камперта.

Довольно циничный расчет Герта Любберхюйзена оказался совершенно точным. Листовки со стихами протеста разошлись очень быстро по цене пять гульденов за штуку, что по тем временам были немалые деньги — примерно двадцать долларов по сегодняшнему курсу. В мансарде у утрехтского врача-хирурга была организована подпольная типография, где печатались все новые и новые тиражи.

Вдруг Ян закашлялся. В ход пошли какие-то таблетки, потом карманный ингалятор. Все-таки возраст дает о себе знать, подумал я, иначе просто невозможно себе представить, чтобы восьмидесятилетний человек был настолько здоров и бодр. Жаль.

— Каждую весну одна и та же история, — сказал Ян, перехватив мой соболезнующий взгляд. — Чертова пыльца. С пятнадцати лет мучаюсь.

Вот оно что! Возраст, оказывается, ни при чем. Приступ кашля постепенно стих.

— Кофе мы здесь пить не будем, — сказал Ян не допускающим возражений тоном. — Я знаю тут рядом местечко, где подают настоящий кофе, а не эту бурду.

Это было несправедливо, но мы поднялись и двинулись дальше.

— Это очень важная лошадь, — сообщил Ян, остановившись у конного памятника какому-то францисканскому монаху. — На ней сидит Виллиброрд, с него началось христианство в Голландии.

Мы поражались неутомимости наших почтенных гидов. Ян, маленький и спортивный, не выказывал ни малейших признаков усталости, как, впрочем, и сияющий Альберт, немного скособоченный после операции на тазобедренном суставе, в длинном развевающемся плаще, похожий на доктора Гаспара из «Трех толстяков».

Через какой-то порядком заплеванный туннель с сочащейся по стенам водой мы вышли к каналу. Столики стояли прямо на мощеной набережной, а нехитрое хозяйство владельцев кофейни — двоих высоких и неправдоподобно худых парней — помещалось в двух сводчатых гротах. Что это было — остатки крепостных сооружений или заброшенные винные погреба, — установить так и не удалось.

По-прежнему накрапывал дождь, но стоящий под каштаном столик был совершенно сухим. Нам довольно быстро принесли кофе, и Ян извлек из портфеля несколько пластиковых папок и красивый сигарный ящик, о котором я уже упоминал. В одной из папок я с удивлением заметил нарисованную цветными карандашами карту Голландии, почти такую же, как рисовал Альберт. Неужели все голландцы рисуют самодельные карты своей страны?

— Это очень важная история, — привычно заметил он. — Я вам рассказывал, что наше издательство помещалось в мансарде у одного хирурга. На случай обыска мы сделали в полу под кроватью хорошо замаскированный люк, куда каждый раз прятали типографские принадлежности. Потом мы вынуждены были скрыться, и все наше барахло там и осталось.

Он открыл ящик.

— В прошлом году у меня брала интервью одна симпатичная немецкая журналистка, и мы с ней поехали посмотреть этот дом. Если вы не устали, мы тоже туда съездим.

— Нисколько не устали, — горячо заверила его Таня.

«Говори за себя», — мрачно подумал я, ожидая продолжения.

Мы постучали в дверь, объяснили, в чем дело, и попросили разрешения осмотреть мансарду. «К сожалению, там все перестроено, — сказала хозяйка, — хотя подождите, во время ремонта мы нашли какие-то странные штучки, и я их, по-моему, не выкинула». Она скрылась в доме и через минуту вышла вот с этой литерой.

Ян осторожно достал из ящика маленький деревянный брусок с наклеенной на него свинцовой пластинкой с буквами «Q» и «Т».

— Подумать только, через пятьдесят пять лет! Помимо этого, в ящичке оказались несколько фальшивых печатей и образцы фальшивых документов. Я заметил, что там лежит и чернильная подушечка, предусмотрительно захваченная им на тот случай, если кто-нибудь задаст вопрос, который вертелся у меня на языке:

— А можно сделать оттиски на память?

— Почему же нет? — пожал плечами Ян и выудил уже примеченную мной подушечку.

Мы стали, вырывая друг у друга штемпели, делать оттиски. Пришлось потрудиться — старые и стертые печати никак не хотели давать хороший оттиск.

— Наши документы были очень высокого качества, — гордо сказал Ян, раскладывая на столе копии различных удостоверений. — Если я нарывался на проверку, то нагло обходил очередь и совал гестаповцу свое удостоверение инспектора по проверке качества воды в каналах: «С этим-то я могу пройти?» — «Яволь!» — отвечал немец и пропускал.

Тут я вспомнил, что у меня в кармане куртки лежит пара наручников, найденных на улице в Амстердаме, — скорее всего, эротического происхождения.

Я вытащил их и сказал Яну, что он арестован за криминальную деятельность во время войны. Он даже не удивился, откуда у меня появились наручники.

— Это еще что, — сказал он с жесткой улыбкой. — Однажды мы заказали убийство двух предателей, супружеской пары, которая угрожала разоблачить одну из наших тайных квартир. Это была вооруженная группа, а у нас оружия не было. Так что я еще и киллеров нанимал.

Он помолчал.

— Правда, работу они сделали плохо, — продолжал Ян. — Они подкараулили предателей, когда те возвращались домой, и начали стрельбу. Но у них был только один пистолет. Его-то они убили, а ее только легко ранили, так что она выложила все, что знала и чего не знала. Много наших схватили…

Я представил себе Альберта, заказывающего убийство супружеской пары, и понял, что его при этом не было.

Мы медленно пошли к автостоянке.

— Сейчас мы сядем в машину, и я покажу вам еще пару важных домов, — сказал наш, похоже, слегка притомившийся, но не теряющий бодрости духа гид.

Мы опять миновали весь этот гигантский привокзальный торговый комплекс и вышли к стоянке.

Потом я долго, путаясь и нарушая правила, колесил в паутине маленьких улочек в спальном районе города.

Мы постояли около дома, где была типография, а потом выехали на бульвар с богатыми, украшенными лепниной зданиями.

— Вот здесь, — сказал Ян, попросив меня остановиться, — помещалась секретная полиция наци.

Выйдя из машины, мы подошли к богато декорированному парадному входу.

— А вот здесь, в соседнем подъезде, жила одна из наших, — продолжил он и указал на окно на втором этаже. — У нее была астма, поэтому она в основном сидела дома. Если кого-то из членов организации привозили на допрос, мы узнавали об этом раньше следователя.

Мы некоторое время молчали. Я представил себе задыхающуюся девочку, наблюдающую, как немцы волокут в гестапо ее товарищей. Как она, изнемогая от жалости и страха, бежит к телефону, чтобы предупредить других. На этом тихом парадном бульваре все еще ощущались токи прошедших жестоких и малопочтенных для человечества времен.

— Я думаю, вы устали, — сказал Ян, опережая мой аналогичный вопрос к нему. — Поэтому вы сейчас довезете меня до вокзала, и я расскажу, как выехать из города.

Был уже седьмой час вечера. За этот день мы с двумя ветеранами прошли пешком не меньше двадцати километров. Они глядели друг на друга, улыбались и договаривались о новой встрече, а я мысленно сравнивал их. Ян, человек действия, никаких рефлексий, суховатый и собранный, и Альберт, романтик и книжник, прирожденный пацифист, выбравший профессию врача, как я уже говорил, главным образом из-за того, чтобы, будучи в армии, не надо было никого убивать. И хотя он много раз рассказывал мне, как перед самым уходом немцев они ушли в подполье и были готовы к вооруженным схваткам, я все равно сомневаюсь, чтобы он мог убить человека, глядя ему в глаза. Нормальный человек не способен на убийство.

Альберт: Это было другое время, и я был другим человеком… Тогда действовал закон «мы или они». Могу сказать, что несколько раз я был очень близок к тому, чтобы убить человека. Но, слава Господу, судьба не дала мне это сделать…

…Выслушав эту тираду, я почему-то еще больше уверился в том, что убить человека он бы не смог.

А неплохую все же ветчину делают в Арденнах!

Оглавление книги


Генерация: 0.081. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз