Книга: На все четыре стороны

Возвращение Селассие

Возвращение Селассие

Эфиопия, декабрь 2000 года

Начнем с хороших новостей. Затяжные дожди кончились и были достаточно затяжными, достаточно обильными и мокрыми. Эфиопия ожидает вполне приличного урожая, так что это облегчение или отсутствие оного – как посмотреть. Вам не придется носить футболку с лозунгом «Помоги голодным эфиопам!», слушать лысых рокеров и огорчаться по поводу неудачного года. А теперь плохие новости: это вовсе не значит, что здесь не голодают. Почти ни у кого нет денег даже на заплесневелый банан. Если вы посмотрите на старинные карты Африки, под Сахарой будет одно большое сплошное темное пятно, надписанное одним словом – Эфиопия. Окутанная неизвестностью, эта страна простирается от Сомалийского полуострова до реки Нигер. Эфиопия – единственное африканское название, известное Европе аж с эпохи Средних веков; это земля Иоанна Пресвитера, мифического христианского царя, правившего вне западного мира. Эфиопия утверждает, что была первой христианской страной. Ее коренные жители говорят, что остаются христианами уже три тысячи лет – тысячу со Старым Заветом и две с Новым. Еще они считают себя одним из потерянных племен Израилевых. По их убеждению, они не принадлежат ни к черной, ни к арабской Африке – существуют в Африке, не являясь ее частью.

Само название было дано стране греками и означает «загорелый народ». Другое ее имя, Абиссиния, арабского происхождения и означает «смешанный народ». Эфиопия – это хаотический конгломерат соперничающих городов и кочевых племен, древний, как само время. Здесь есть христиане, которые делают своим детям обрезание, и кочевники-анимисты, которые кастрируют других людей. На севере есть отшельники, которые десятилетиями живут в пещерах, на юге – солнцепоклонники, которые носят металлические парики и протыкают себе губы терракотовыми пластинками. Здесь находится одна из самых старых в мире церквей, вытесанная из цельной скалы, и третий по значению священный город ислама. Здесь обитают 64 миллиона человек, пользующиеся 86 различными языками, не считая сотен диалектов. Официальный язык – амхарский, один из языков с самой ранней письменностью и единственный фонетический, на котором вначале читали справа налево, потом еще экзотичнее – в обоих направлениях, двигаясь зигзагами, как пахарь по полю, а теперь читают слева направо.

В Эфиопии все не вполне такое, каким выглядит. Вы верите только половине того, что слышите, причем правдой обычно оказывается другая половина. Эфиопия уничтожает разницу между фактом и мифом – со странностями тут сталкиваешься на каждом шагу. Именно здесь якобы хранится истинный Ковчег Завета и подлинный Крест. В году здесь тринадцать месяцев, благодаря чему у немногих счастливцев нет своего знака зодиака. Двенадцатичасовой эфиопский день начинается на рассвете, так что наши семь часов – это по-местному только час утра. Назначая встречи, люди нередко забывают об этом, и опоздания на шесть часов здесь в порядке вещей – хотя это, конечно, пустяк по сравнению с тем, что большинство из нас пытается обогнать время года этак на три. Эфиопия до сих пор пользуется юлианским календарем – они еще и не думали, как будут справлять миллениум. Куда там, если они даже двадцатое столетие еще не разменяли! Эфиопия – родина кофе. Здесь берет начало Голубой Нил. В Эфиопии выращивают тефф – злак, который никого больше не привлекает; из него пекут сырой дрожжевой хлеб, смахивающий на гибрид требухи с серой пенорезиной. Его скатывают на манер фланелевых салфеток в рейсовых самолетах.

Но особенно важно и удивительно то, что Эфиопия единственная африканская страна, которая никогда не была европейской колонией. Ее границы определились не в результате ленивых препирательств между чиновниками в Лондоне, Париже или Брюсселе – их высекли копьем и зазубренным мечом грозные воины. Еще одним поводом для гордости эфиопам, да и всем африканцам, служит то, что этой стране принадлежит единственная африканская армия, которая наголову разбила европейскую (в битве при Адуа в 1896 году). Причем не только единственная, но и первая со времен Ганнибала. И победила она, по странному совпадению, тоже итальянцев. И наконец – что, пожалуй, чуднее всего, – здесь чрезвычайно много людей, одна ноздря у которых заткнута тампончиком из тонкой бумаги.

Аддис-Абеба (что означает «новый цветок») возлежит на группе холмов, словно гнилой венок, окруженный, в свою очередь, внушительным полукольцом гор Энтото. Построенный у горячих источников, этот город относительно современен – ему чуть больше сотни лет. Кроме того, он находится в 8000 футов над уровнем моря, так что каждый лестничный пролет становится упражнением для сердечной мышцы (кстати, все эфиопы – отличные бегуны на средние дистанции). Город щедро, всеобъемлюще лишен даже малейшей крохи красоты, но в нем есть своеобразное отталкивающее обаяние. Он густ и зловонно-кипуч – этакое диккенсовское варево, замешанное на черном материале. Можжевеловые леса, некогда затенявшие его улицы, давным-давно порублены на дрова. Их заменили привезенные от антиподов эвкалипты, которые пьют, как австралийцы, и мало на что годны – разве только любоваться ими да жечь. Каждый вечер нестройные колонны согбенных пожилых леди тащат с холмов гигантские дровяные вязанки. Их носят женщины, потому что для ослов они чересчур огромны и тяжелы.

На семьдесят процентов Аддис состоит из трущоб – шаткого хаотического нагромождения хижин. Ржавое рифленое железо, осклизлые пластиковые панели, смешанная с дымом вонь эвкалиптовой смолы и навоза – все это очень напоминает общественный туалет с приличным стажем. Лачуги расползлись по щелям между дешевыми осыпающимися бетонными домами, точно ожившая шпаклевка. В Аддисе расположен самый большой африканский рынок – «Меркато» – гигантская компостная куча из ветхих ларьков и лавчонок, где бурлит угрюмая жизнь. Целые улицы здесь заняты портными, которые сшивают тряпки на допотопных «Зингерах», и ремесленниками, которые плетут из травы со сладким душком традиционные блюда с коническими крышками. В отдельном лабиринте торгуют пряностями – вы попадаете в окружение высоких, ярких штабелей куркумы и чили, тмина, кориандра, маковых семян и разных корешков с туземными названиями, чьи ароматы дразняще, вызывающе непохожи на любые запахи, известные европейцам. На особых крошечных столиках лежат газетные кулечки с благовонием для сложной кофейной церемонии, которую совершают во всех семьях раз в неделю; неподалеку продают легкие шерстяные и хлопковые шали с нежной шелковой окантовкой. Грузовики привозят большие, в человеческий рост, снопы чата – слабовозбуждающей травы, которую многие бедняки жуют, чтобы забыться и хоть на время подавить чувство голода. Наркоманы бродят по рядам с налитыми кровью глазами и всклокоченными волосами, выпрашивая подачку. Здесь редко увидишь, чтобы кто-нибудь что-нибудь покупал. В поле зрения нет ни одной обремененной сумками хозяюшки, торгующейся с мясником или зеленщиком, – только тысячи молодых мужчин, которые бездельничают и выжидают.

Даже по африканским меркам нищие здесь упорны и надоедливы до невозможности, а по дряхлости и убожеству определенно претендуют на мировой рекорд. Здесь кишмя кишат безногие, безрукие, безглазые и беззубые, изуродованные полиомиелитом и изувеченные минами, чумные и прокаженные, искалечившие себя сами и попросту сумасшедшие. А карманники! За одно утро они обчистили меня трижды – оставалось только поражаться их профессиональной, фантастической ловкости. Аддис-Абеба бедна абсолютно – слишком бедна даже для рекламы.

В ней не увидишь пестрых призывов покупать сигареты Sportsman и кока-колу, которыми залеплена вся остальная Африка. Хотите узнать, насколько беден этот город? Он не может позволить себе даже мусор. Любая дрянь на что-нибудь да сгодится и будет приносить пользу, пока не исчезнет. Но грязь есть и здесь – спасибо матери-природе, которая поставляет ее даром.

Благодаря невероятному коллективному самоконтролю жителей Аддиса в нем безопасно – безопаснее, чем в большинстве европейских столиц, – но здесь кожей чувствуешь неослабное напряжение, словно с тебя не сводит выкаченных зенок бормочущий безумец. Некоторые из самых воинственных племен, когда-либо живших на земле, происходят из этих мест. Парню не позволяли жениться, пока он кого-нибудь не прикончит – просто так, без всякой причины. В Аддисе точно царит затишье перед бурей, здесь все чего-то ждут – искорки, повода? Впрочем, известно, чего сейчас жду я и многие другие: похорон Хайле Селассие. Как часто бывает в Африке, они пришли сюда с опозданием – с опозданием на двадцать пять лет, две смены власти, три войны и несколько жестоких вспышек голода. Наконец-то упокоить прах грозного льва из колена Иудина, царя царей, прямого потомка Соломона и царицы Савской, единственного нового бога современной эпохи – значит погасить один из последних важнейших долгов двадцатого века.

Пока историю пишут белые люди с Запада, ее протагонистами всегда будут белые люди с Запада. Селассие проскользил по бурному морю современности, как маленький темный корабль-призрак. Это Зелиг[11] двадцатого века. Большинство знает его только как слегка нелепое божество растаманов, которое красуется на желто-красно-зеленых (цвета эфиопского флага) футболках в компании с Бобом Марли и косяком. Но если на миг перестать разглядывать историю с привычной западной смотровой площадки и попробовать увидеть ее глазами обитателей жаркого древнего юга, Селассие вырастет в гигантскую, титаническую фигуру, катализатор и главное действующее лицо спектакля, разыгранного в последнем столетии не только на африканской земле, но и на всей планете. Он поднялся к власти в сумятице междоусобных войн в первые десятилетия прошлого века и был убит коммунистами-революционерами из организации «Дерг». Его пятидесятичетырехлетнее правление утонуло в вязкой феодальной трясине олигархических интриг, коррупции и страха. Настолько могучи были его образ и аура, что врагам Селассие пришлось задушить его как физически, так и символически: царь царей был тайно погребен под личной уборной президента Менгисту. Даже мертвый, он не утратил способности пугать своих подданных до потери штанов. Взгляните на фотографии. На его лице словно бы всю жизнь сохранялось одно и то же непроницаемое выражение не то мумии, не то статуи; он взирает на потомков с гранитной невозмутимостью правителя, чья родословная уходит корнями во мрак древнейших мифических сказаний. Он был главой единственной независимой африканской страны. Он ввел Эфиопию в Лигу Наций и был свидетелем ее кончины. Он произнес в Женеве речь, посвященную независимости малых стран, и ее отголоски раскатились по всему свету – причем этот блестящий образец красноречия двадцатого века и теперь остается не менее актуальным, чем тогда. То же самое можно было бы сказать сегодня о Кувейте, или о Косово, или о Восточном Тиморе.

Итальянское вторжение превратило Эфиопию в Испанию третьего мира. Позорное своекорыстие старых колониальных держав, унизительное закулисное соглашение французского премьер-министра и британского министра иностранных дел, Хора и Лаваля, молчаливо позволило Муссолини создавать новую римскую империю, после чего стало ясно: несмотря на свои смелые заявления и размахивание оливковой ветвью, Лига никогда не выступит против западного государства. Начало Второй мировой войны определяют разными датами в зависимости от того, как развивались события в отдельных странах. Но по сути – она началась в Эфиопии в 1935 году, когда снаряды с ипритом обрушились на львиногривую армию с копьями и кожаными щитами. Попустительство Франции и Британии вкупе со сфабрикованными Муссолини фактами нарушения границ открыли зеленую улицу последовательным аннексиям Гитлера. Эфиопия Селассие была первой страной, павшей под натиском фашизма, и ее же первой от него освободили.

В 1941 году офицер британской разведки Чарлз Орд Уингейт и мессианское сборище скрытых гомосексуалистов, измученных путешественников, благородных дикарей-фанатиков и чудаков-отщепенцев вместе с обычными партизанами решительно превзошли итальянцев в тактике ведения войны и вернули трон императору. Послевоенная Эфиопия при Селассие стала одной из стран – основательниц ООН. Этот правитель больше всех способствовал созданию Организации африканского единства, чья штаб-квартира и по сей день находится в Аддис-Абебе. У себя дома он с викторианским пылом отстаивал избирательный модернизм, особенно в сфере образования, хотя каждый, кто прочел книгу или получил ученую степень, запросто мог пополнить ряды политзаключенных. Его предшественник, Менелик, отправлял своих офицеров на обучение в Российскую империю. Селассие ошибочно продолжал эту практику и после прихода к власти Ленина; в результате он, властелин средневекового типа, очутился в окружении прокоммунистически настроенных военных, представителей зарождающейся интеллигенции, расстроенной отсутствием перспектив, и изнеженной, продажной родни, затевающей интриги при первой возможности. Вдобавок страну вновь терзал голод. В печати появились снимки, на которых Селассие кормил свежим мясом своих абиссинских львов (сейчас эта порода уже вымерла), в то время как его народ вымирал от недоедания. Все это должно было плохо кончиться.

Сегодня вы можете обратиться к членам королевской семьи через их сайт – www.ethiopiancrown.org. Его императорское высочество принц Эрмиас Сале-Селассие Хайле-Селассие – президент Королевского совета. Благодаря современному чуду, электронной почте, мне удается договориться с ним о совместном ужине – по иронии судьбы, в лучшем итальянском ресторане Аддис-Абебы (открытом в 1946 году). Поскольку планируется маленькая неформальная встреча, я приглашаю еще профессора Ричарда Панкхерста – внука знаменитой суфражистки и всемирно известного эксперта по Эфиопии.

Подумать только: мне предстоит преломить хлеб с прямым потомком Соломона! На этом фоне происхождение нашей собственной горячо любимой монаршей семьи от обнищавших немцев выглядит не слишком выигрышно. По-царски опоздав на полтора часа, Эрмиас прибывает со свитой из 20 родственников, телохранителей и адъютантов. Я чувствую себя героем благотворительной акции «Даешь помощь эфиопской аристократии!». Соломон, наверное, в гробу перевернулся. Ситуация складывается неловкая, в особенности когда я обнаруживаю, что у меня не хватит наличных на оплату такого пиршества, и волей-неволей вступаю в переговоры по этому поводу с владельцем ресторана, жизнерадостным итальянцем. Он машет руками и приглашает меня зайти как-нибудь еще разок – откушать за счет заведения.

Своим обаянием Эрмиас способен растопить айсберг. У всех эфиопов колоссальные ресурсы по этой части. Беседа с ними напоминает расслабляющий массаж с эротическим оттенком. Он говорит, что нервничает. И правда, в его мягком, чуть близоруком взгляде сквозит страх, но чему тут удивляться? Впервые за двадцать шесть лет все потомки Селассие вернулись на родину после бегства от «Дерга» с его жестоким террором и массовыми убийствами в камбоджийском стиле – в ту пору школьников спрашивали, где они живут, отводили домой и расстреливали на глазах у родителей. Режим продержался семнадцать лет и был свергнут если не совсем красным, то уж как минимум темно-розовым Народным фронтом освобождения Тигре, отчасти сохранившим власть и по сей день. Никто не знает, почему похороны Хайле-Селассие вообще разрешили и какой отклик они вызовут в стране. Сколько народу на них придет – десятки человек или десятки тысяч? Имя Селассие было изгнано из школьных учебников и общественной жизни на целое поколение. Помнят ли его люди? Его внуки рассеяны по всему свету – они есть в Англии, Канаде, Греции, Италии, США. Это итальянские бизнесмены, американские социальные работники, греческие парикмахеры.

Эрмиас живет в Вашингтоне и занимается всем понемножку, но главное его занятие – филантропия. В американской столице внушительная колония эфиопских беженцев, причем львиную ее долю составляют таксисты. Благодаря итальянскому костюму и безупречной светскости Эрмиас кажется более далеким от Эфиопии, чем сам город Вашингтон. Да, конечно, он даст интервью и разрешит себя сфотографировать, хотя ему следует соблюдать осторожность – ну, сами понимаете. Не будет ли он возражать, если завтра утром я присоединюсь к семье на церковной службе в честь 70-й годовщины коронации Селассие – службы, с которой начнется трехдневный траур? Нет-нет, ни в коем случае. К нам склоняется подошедший официант. Эрмиас моргает от страха. Официант тычет в него пальцем и быстро, пылко говорит по-амхарски. Он непременно придет на похороны. Усопший император был великим человеком. Эрмиас реагирует на эту вспышку энтузиазма в лучших традициях вашингтонской политики: «Я искренне тронут уважением простого народа».

Шесть утра, и в небе над куполом квадратного собора Селассие брезжит рассвет. Пока еще немного зябко. Мы снимаем обувь и берем ее с собой внутрь: она слишком ценна, чтобы оставлять ее на пороге. Попы, мальчики-прислужники и певчие шлепают босиком вокруг центрального шатра, изображающего собой святая святых, нашу духовную родину – Ковчег. К нему прислонены образы святых, написанные в эфиопском стиле – бледная кожа и большие скорбные карие глаза. Женщины стоят по одну сторону, мужчины по другую. Молодые служители в белых рясах расстилают ковры ради нашего удобства. Священники обходят церковь, качая дымящими кадилами, торжественно неся резные серебряные эфиопские кресты и Библии в богатых переплетах. Верующие преклоняют колена и лобызают святыни; нам дают Т-образные посохи, на которые можно опереться, если устанешь. Общество собралось странное – этакий затейливый этнический коктейль. Члены королевской семьи в черном, смущенные и взволнованные; из-под вуалей некоторых внучек доносятся рыдания. Кучка длинноволосых и причудливо задрапированных растаманов, включая вдову Боба Марли, глубоко безмятежную Риту. А рядом со мной – розовый свинообразный господин в полосатом костюме и элегантных носках, украшенный огромным кольцом с печаткой. Он может быть только англичанином, и действительно – это сэр Конрад Суонн, кавалер ордена королевы Виктории, доктор философии, член Общества антиквариев, заслуженный герольдмейстер ее величества и прочая, и прочая. Зачем его, черт возьми, сюда занесло? Служба долгая – дольше трех часов. Ведется она на монотонном амхарском и еще более древнем церковном языке вроде латинского под названием геэз. Слушаешь и чувствуешь, как у тебя пересыхает во рту и волоски на шее встают дыбом. Когда начинаются песнопения, в григорианском речитативе епископа слышатся одновременно и православные, и арабские интонации, а хор вторит ему глубоким и ритмичным, явственно африканским напевом. Это звучные, черно-текучие, бесконечно грустные модуляции. Возможно, мы присутствуем на старейшей христианской службе в мире – она почти не менялась на протяжении 1700 лет. Пожалуй, по эту сторону могилы ничто не поможет нам с большей достоверностью представить себе, как молились апостолы. На середине действа из-за ширмы извлекают трон Селассие.

Священники выходят вперед и ведут к трону принца. Абуна, патриарх Эфиопской церкви, – делатель королей. Политик, от которого зависит все. Без его благословения не обойдется ни один претендент, и человек, которого он сажает на трон, – не Эрмиас. Это высокий лысый незнакомец. Мой принц здесь всего третий по ранжиру, и вид у него, как обычно, испуганный. Проклятье, я накормил не того кандидата! После окончания службы ковры сворачивают и открывается люк. Мы все протискиваемся в крипту и наконец видим его – последнего из рода Иудина. Он лежит за стеклянной перегородкой, как на витрине кондитерской. Его гроб убран белым и серебристым тюлем, рядом стоит фотография. Гроб похож на маленькое фортепьяно. Через два дня его торжественно перенесут отсюда в собор, а там опустят в мраморный саркофаг за алтарем. Мы все смотрим на него, не зная, что нам думать.

Отель «Шератон» высится над скопищем жалких лачуг, точно громадный серо-коричневый замок. Это самое грандиозное здание в Аддис-Абебе. Мало того – вне всякого сомнения, это еще и самый грандиозный отель в Африке. В каждой африканской столице есть такой шикарный, иностранного производства домина, вызывающий ахи туристов, но этот заткнет за пояс любого конкурента. Здесь все работает. Факс у вас в номере, уйма фонтанов, персонал, ваш личный дворецкий. Напитки приносят без опоздания. В многочисленных ресторанах кормят приличной импортированной снедью, а в чистом бассейне играет ненавязчивая музыка. В Голливуде этот отель достойно смотрелся бы в ряду своих высокомерных собратьев, но в Африке он, что называется, ни к селу. Я рассказываю о нем потому, что на короткий срок он превращается в королевский дворец – этакий гигантский Горменгаст[12], полный интриг, слухов и воюющих фракций. Монаршая семья легко начинает с того места, на котором остановилась, и на меня, сбитого с толку иностранного наблюдателя, со всех сторон сыплются конфиденциальные разъяснения, инструктажи, консультации по вопросам процедурного порядка и откровенная ложь. Игроки бродят по барам и холлам, прячущие глаза единомышленники собираются в кучки, шепчутся и вновь расходятся по своим темным делам. Не все спокойно в эфиопском королевстве! Перво-наперво исчезает прикормленный мною принц. Я звоню, чтобы подтвердить договоренность об интервью, а он уже исчез. Куда? Его секретарь, невероятно вкрадчивый малый – похоже, он до мельчайших подробностей изучил творчество Джона Гришема и Раймонда Чандлера, – говорит, что принц скрывается, и приглашает меня зайти к нему в люкс. Телефон – вещь ненадежная. Он объясняет, что за принцем была организована слежка; пришлось менять автомобили. Правительство проявило агрессивность, опубликовав в англоязычной газете статью, написанную на языке холодной войны семидесятых: мирный народ, объединенный узами братской любви, феодальные марионетки в руках злобных капиталистов и т. д., включая обвинение Хайле Селассие в вывозе капитала за рубеж (что маловероятно, так как он был известным аскетом, если не считать его слабости к эффектным мундирам).

Пока мы общаемся, в комнату входит незнакомец и маячит в сторонке. Давайте продолжим здесь, говорит секретарь, и открывает потайную дверь. За ней чулан. Мой собеседник впихивает меня в дыру между болтающимися вешалками и заявляет, что если я в своих репортажах упомяну о разладе в королевской семье, я только выставлю себя дураком, а он отлично видит, что я не дурак, поскольку задаю слишком уж наивные вопросы, прикидываясь глупым. Очевидно, я очень умный журналист, говорит он и заговорщицки подмигивает. Но нет, я правда ничего не знаю. На самом деле я очень глупый журналист, иначе не оказался бы в шкафу наедине с лощеным эфиопом, который шепчет мне на ухо какую-то чушь. Вернувшись в бар, где пианист лениво наигрывает мелодии из знаменитых кинофильмов, я пытаюсь связать свои впечатления о королевской семье в цельную картину, но это все равно что жонглировать грязью. Подкатывает еще один принц и тоже принимается меня обрабатывать. Потом между делом роняет: мне, конечно, известно, что в отеле «Хилтон» есть человек, выдающий себя за меня. Он называет себя репортером из «Санди таймс». Только этого не хватало! Мало того что я не могу разобраться, кто из вас кто; теперь я не знаю, кто я сам. Но вот и он – а может, я? Холл пересекает пухлый молодой англичанин в толстом шерстяном костюме в полоску. На взгляд эфиопа, это типичный британский джентльмен за рубежом, однако мне он кажется абсолютно ненатуральным. В его сочном голосе слышится едва заметный акцент выходца из низов, а за уверенностью сквозит опаска. Он протягивает мне карточку. Энтони Бейли из Института общественных связей, член Международной ассоциации общественных связей, директор-распорядитель Eligo International Ltd с отделениями в Берлине, Брюсселе, Лондоне, Лугано, Мадриде, Милане, Париже и Софии. «Кроме того, – говорит он, плюхаясь в кресло, – я пресс-секретарь его королевского величества наследного принца Зары Якоба». Человека на троне? «Да». Можем ли мы с ним поговорить? «Боюсь, это будет сложно. Он не очень хорошо себя чувствует. Вы можете задать через меня несколько вопросов, и я принесу вам письменные ответы».

«Мы только что получили письмо от ее величества королевы». Британской? «Разумеется». Прошу прощения, кругом столько царствующих особ. «А ведь тогда, с греческим королем, вы меня подставили». Нет, не подставлял. Я никогда не имел дела с греческим королем. «Да нет же, имели». Уверен, что не имел. «Ну может, это был Эндрю Уилсон[13]». Но я определенно не он. Выясняется, что наследный принц Зара живет в стесненных обстоятельствах в Манчестере, скрываясь от растафарианцев, которые хотят, чтобы он произвел на свет божий очередного наследника престола. Как будто их и так не предостаточно! Несмотря на обилие экивоков и слухов, я уверен, что это истинная правда, поскольку такое попросту нельзя выдумать. Теперь я узнаю и то, зачем здесь появился сэр Конрад Суонн. Эрмиас и Королевский совет заключили выгодное соглашение с фирмой Spink“ s, производителями медалей, и теперь раздают почетные награды. Соломоновы печати Второй степени – что-то в этом роде. В обмен на пожертвования в пользу Эфиопии вашингтонские гала-матроны пристегивают их к своим бальным нарядам от Диора.

Я звоню в британское посольство, чтобы узнать, имеют ли они отношение ко всему этому. После томительного ожидания трубку наконец поднимают. «Не туда попали», – кричит сердитый голос. Но я даже рта не успел раскрыть. Это британское посольство? «Ну да, – брюзгливо отвечают мне. – Поговорите лучше с Дирдре».

«Здрасте, – говорит Дирдре голосом Джона Беджмена[14]. – Вам надо поговорить с моим мужем. Сейчас он играет в теннис. Я попрошу его вам перезвонить». Он не перезванивает. На следующее утро Бейли подсовывает мне под дверь копию письма ее величества королевы (нашей). Она крайне довольна тем, что «император Хайле Селассие Первый наконец-то удостоился надлежащих похорон». Очень мило с ее стороны.

Ответы наследного принца Зары на мои вопросы – что двойная доза могадона[15]. Вместе с ними я получаю ядовитую записку: «Поскольку вы не связались со мной согласно нашему уговору, я был вынужден отменить сегодняшнюю встречу с императрицей Уэркской и наследным принцем». Но мы ни о чем не договаривались. И кто такая эта императрица Уэркская?

«Вас не следовало ставить в известность о том, что его королевскому высочеству нездоровится», – говорит мне в коридоре еще один принц. Все это начинает напоминать пробы на участие в любительской пантомиме. Но что с ним стряслось? «Не могу сказать. Но позже вы узнаете». И на том спасибо. Чуланный секретарь предлагает мне спуститься к безопасному телефону в вестибюле и набрать некий номер. Отвечает мой принц. Он опасается за свою жизнь. Его скорбь безмерна. Он не хочет стать причиной каких бы то ни было неприятностей для своего народа. Поэтому он в Риме.

Вот они, грозные львы из колена Иудина! Когда власть и престиж выливаются в канализацию истории, на их месте остается только грязный осадок. Да, это смешно – но не столько смешно, сколько грустно.

Похороны начинаются рано, в четыре утра. Я добираюсь до собора через час после рассвета. Уже жарко, а днем будет убийственный зной. Гроб, накрытый эфиопским флагом, покоится на ступенях в окружении патриотов из старой гвардии. На них головные повязки из меха бабуина и длинные яркие плащи с вышитым на спине львом, в руках щиты из вареной кожи и зачерненные копья.

По одну сторону гроба сидит королевская семья, по другую – священники и монахи в парадных одеяниях, соответствующих их церковному рангу. Яркие мантии и рясы, округлые митры – все богато изукрашено сверкающей тесьмой и драгоценностями. Их посохи и огромные серебряные кресты увиты разноцветными лентами; мальчики-прислужники держат над высшими чинами бархатные и шелковые зонтики для защиты от солнца, искусно расшитые звездами, солнцами и образами Христа, – она похожи на ряды крыш визионерского града божьего. Выстроившиеся с обеих сторон певчие обоих полов в ярких стихарях держат флаги и свечи с медовым ароматом. Они поют погребальные песни на латыни и раскачиваются, словно тихо волнующийся океан. На золотом троне восседает патриарх, весь в бордовом бархате и золотой филиграни; на голове у него многоэтажный венец. Это живописное зрелище напоминает картину чернокожего Веласкеса. Куда до него Ватикану со всей его театральностью! Здесь, в полудикой Африке, это поистине воплощение невообразимой роскоши, помпы и древнего величия.

Немного поодаль стоит шеренга стариков с седыми бородами и желтыми слезящимися глазами, в потрепанных мундирах цвета хаки и помятых тропических шлемах. Это ветераны войны с итальянцами. Почти у каждого на впалой груди висят ордена, оплаченные кровавой благотворительностью смертной бойни. У некоторых я вижу фотографии Селассие или их самих в пору доблестной молодости. На ногах у одного престарелого воина, стоящего навытяжку, красуются драные резиновые шлепанцы.

Гроб поднимают на похоронные дроги, застеленные флагом. Его окружают гвардейцы с копьями у плеча. Медленно, с долгими заминками процессия шествует через трущобы к площади Революции – ровному невыразительному месту, где недавно собралось чуть ли не миллион человек, чтобы приветствовать эфиопских бегунов-олимпийцев. Сейчас ряды установленных здесь металлических стульев почти пусты. На них потихоньку поджариваются лишь десяток-другой чиновников да мой знакомец, Энтони Бейли. Три-четыре тысячи эфиопов наблюдают за нами со скучающим видом людей, которым больше нечем заняться.

Из потрескивающего динамика льются торжественные речи. Солнце и скука набирают силу. Гроб водружают обратно на дроги и везут по хлопотливым улицам на кладбище у собора, где тремя часами позже образуется плотная, терпеливая толпа. На памятниках и надгробных плитах сидят в основном пожилые мужчины и женщины – те, кто должен вспоминать Селассие и его империю с теплыми чувствами. Несмотря на все его ошибки и склонность к тирании, в материальном отношении людям при нем жилось гораздо лучше, чем сейчас, а ведь цена на хлеб важнее всего. Но правительство может не беспокоиться: это не митинг несогласных. Здесь думают о прошлом, а не о будущем, так что никаких беспорядков не ожидается. Опять идет служба, опять жгут свечи и читают псалмы; одетые в белое мальчики перед гробом поют, ритмично потряхивая серебряными погремушками. Потом раздаются тяжкие удары в огромный эфиопский военный барабан – это Селассие провожают в могилу. Голос позади меня говорит: «В последний раз я слышал такой барабан в тридцать пятом году». Это Билл Дидс – лорд Дидс, самый почитаемый из всех корреспондентов. Он побывал здесь с Ивлином Во, с него списан Бут – герой «Сенсации», самой смешной из когда-либо написанных книг о журналистике. Порой я ловлю себя на невольном плагиате с этого романа. Присутствие Дидса каким-то образом замыкает круг; теперь и у него могут стащить камеру, а заодно и деньги из кармана.

Удивительно мало растафарианцев пришли хоронить своего бога, но я случайно слышу, как один из них говорит: «Я-и-я[16] знаю, что он еще жив». Конечно – он же бессмертен, и это вовсе не его похороны. Селассие сейчас где-то на необозримом Юге, готовит землю обетованную для своего избранного народа. Мы у себя на Западе посмеиваемся над этими чудаками с их марихуаной, разрисованным трикотажем и убеждением, что мелкий диктатор из страны третьего мира – всемогущее божество. Но они разглядели со своей Ямайки единственного чернокожего африканца, сумевшего нанести поражение белым, – того, кто гордо стоял в праведном одиночестве на практически целиком порабощенном континенте. Это был император, о котором вскользь упоминается в Библии, черный герой, чья репутация опиралась не на умение бегать быстрее других или сильнее бить по физиономии своих единокровных братьев. И кто возьмется утверждать, что грозный лев из колена Иудина, потомок Соломона, – более нелепый объект поклонения, чем плотник из Назарета? Только время может сделать религию великой.

Сбоку подкрадывается принц, который не захотел сказать мне, чем болен Зара Якоб. «Пойдемте, я покажу вам, что с его высочеством». Мы пробираемся сквозь толпу, ища место, откуда лучше видно. Он сидит с видом благосклонного непонимания. Его вялый рот чуть приоткрыт, взгляд мутноватых глаз расфокусирован. «Теперь понимаете?» – шипит мой спутник. Теперь понимаю. Кажется, его высочество пора помещать в закрытую филантропическую организацию. Наследник престола удалился в более простые, более безопасные покои у себя в голове, где кто-то на разные голоса говорит о королях и капусте. Эфиопия не найдет спасения в доме Селассие. Наследника поднимают на ноги, и он рассеянно, безучастно стоит за гробом, который зигзагообразно въезжает по лестнице на руках других членов королевской семьи, в окружении священников и фотографов. Медленно удаляется он с солнечного света в прохладный полумрак; с лязгом захлопываются за ним тяжелые железные двери. Покойный император совершил свое последнее путешествие – из отхожего места в собор.

Позже я спрашиваю еще одно лицо королевской крови, как ему понравились похороны. «Это было ужасно, семья очень расстроилась. Толпа должна была лежать ниц, женщины – завывать. Все было неподобающе. Очень, очень печально». Возможно, но все же далеко не так печально, как изможденные люди на каждом городском перекрестке. Потом мне поведали – разумеется, строго конфиденциально, – что гроб не влез в могилу как полагается и его пришлось поставить криво, уперев в угол. После смерти, как и при жизни, Хайле Селассие оказался более крупной фигурой, чем от него ожидали.

Оглавление книги


Генерация: 0.247. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз