Книга: Прогулки по Парижу с Борисом Носиком. Книга 1: Левый берег и острова

Самый знаменитый купол

Самый знаменитый купол

На набережной Конти близ моста Искусств, прямо напротив Лувра, высится над левым берегом Сены увенчанный великолепным куполом, едва ли не самым итальянским куполом во всей столице, дворец Института Франции, или дворец Мазарини. Прежде чем отправиться в путешествие по дворцу и вокруг дворца, прежде чем прояснить взаимоотношения между Институтом Франции и составляющими его пятью академиями, в числе которых и знаменитая Французская академия (I’Acad?mie fran?aise), нелишним было бы, любуясь с правого берега Сены, от Лувра, или с западной оконечности острова Сите этим исполненным гармонии строением XVII века, вспомнить щедрого мецената, оставившего деньги (и немалые – два миллиона чистыми и 45 000 ливров ренты) на сооружение этого здания в дар Парижу, – вспомнить кардинала Джулио Мазарини (или, как зовут его французы, Жюля Мазарена). Итальянец-кардинал родился в 1602 году в Абруццах, ему еще не было сорока, когда он был отмечен и возведен в кардинальское звание высоко ценившим его Ришелье, чье министерское кресло он и унаследовал два года спустя. До смерти Мазарини оставался регентом при вдовой королеве Анне Австрийской, с которой, как полагают историки, он состоял при этом в тайном браке. Те же историки отмечают его несомненные успехи на ниве дипломатии. Он способствовал возвеличению французской монархии и сумел прибрать под ее крыло еще четыре области – Артуа, Эльзас, Русильон и Пьемонт. В парижском коллеже, на постройку которого он завещал свои деньги и который загодя прозвали Коллежем Четырех Наций, как раз и должны были, по его замыслу, обучаться молодые аристократы и дети богатых буржуа из четырех новых областей Франции, причем программа обучения была предусмотрена для них вполне аристократическая – искусство, науки, верховая езда, фехтование, танцы… Из затеи с коллежем мало что вышло, зато собранная эрудитом того времени Габриэлем Ноде и размещенная в восточном павильоне дворца (на месте знаменитой Нельской башни) кардинальская библиотека стала первой публичной библиотекой Парижа (так называемая Мазариниевская библиотека или просто Мазарина), куда еще с 1643 года по разрешению кардинала пускали грамотеев для серьезных занятий. Библиотека существует и ныне, и, несмотря на все переделки, старинная резная мебель, гербы, украшения из старой библиотеки и кардинальских коллекций позволяют ей хранить уникальный дух XVII века. Во время революции в нее поступило немало конфискованных книг и целых книжных собраний, так что нынче в ней, кроме полумиллиона печатных изданий, хранится больше двух тысяч инкунабул и больше четырех с половиной тысяч рукописей, не говоря уж о самом редкостном кардинальском собрании. Полагают, что именно в честь этой библиотеки покойный президент Миттеран, претендовавший на особые отношения с печатным словом, назвал Мазариной свою внебрачную, почти до самой его смерти скрываемую от публики дочь. Впрочем, может случиться, что президент попросту был поклонником интеллигентного кардинала, который, подобно ему самому, умел скрывать свою незаурядную интимную жизнь и оставил финансы страны в плачевном состоянии.

Постройка дворца была поручена кардиналом королевскому архитектору Луи Ле Во (тому самому, что застраивал остров Сен-Луи) и позднее производилась по его проекту (на оси, ведущей от Квадратного двора Лувра) архитекторами Ламбером и д’Орбэ чуть не до самого конца XVII века. Рассказывают, что еще до окончания отделочных работ будущий храм наук был мало-помалу заселен какими-то весьма почтенными арендаторами. Здесь поселились некий аббат с супругой, маркиз и маркиза де Мере с прислугой, два камердинера с девицами, гасконский священник, врач, портной, обойщик, водонос, аптекарь, не говоря уж о графе Гонкуре, занявшем девять комнат, или о родственнике герцога Мазарини… Кольберу не без труда удалось потом выселить всю эту публику, после чего он разрешил настроить по всему полукруглому фасаду здания лавок, где бойко торговали всяким товаром.

Во время революции Париж, понятное дело, испытывал нехватку в тюремных помещениях, без которых не обойтись истинным борцам за свободу, так что Коллеж Мазарини, как и многие прочие дворцы столицы, был приспособлен под тюрьму. Здесь томились революционный художник Давид, так выразительно изобразивший смерть Марата, создатель самого полезного орудия революции – гильотины, почтенный доктор Гильотен и множество граждан, не имевших таких крупных заслуг перед революцией.

Законом от 1795 года был создан Институт Франции, который временно разместился в Лувре, после чего (десять лет спустя) в его распоряжение был передан дворец Мазарини или, иначе говоря, Коллеж Четырех Наций. Архитектору Антуану Водуайе было поручено привести дворец «в соответствующий вид», то есть в вид, достойный его нового высокого назначения. Водуайе построил аркады, под которыми до самого 1875 года продавали эстампы, построил элегантную лестницу, ведущую в библиотеку (по мнению знатоков, истинный шедевр эпохи Реставрации), и еще много чего построил хорошего.

Даже не заходя в помещение института, любой посетитель может насладиться архитектурой этого прославленного здания. Скажем, квадратным двориком позади библиотеки. Заглянув туда в четверг, вы сможете увидеть, как входят в здание академики, неутомимо и неустанно работающие над созданием словаря французского языка. У дома № 3 по улице Мазарини можно увидеть прелестный Кухонный двор, уцелевший еще от прежнего коллежа. Здесь, у стены, увитой плющом, стоит старинный колодец в оправе из кованого витого железа.

Ну а уж тот, кто, получив на то разрешение, проникнет внутрь дворца, тот увидит великолепные залы, увидит статуи великих мастеров, увидит амфитеатр и барабан знаменитого купола с библейским стихом, начертанным золотом, и еще, и еще… Он, может, даже угодит на торжественный акт приема в члены академии, приема, как тут выражаются, в число «бессмертных». Впрочем, и самая эта процедура, и смысл ее нуждаются в более подробных объяснениях.

Институт Франции объединяет пять академий – Французскую академию, самую старую и почтенную, созданную Ришелье еще в 1635 году, Академию литературы, основанную в 1664 году Кольбером и занятую публикацией исторических документов и научных отчетов, Академию наук, основанную в 1666 году тем же Кольбером и печатающую научные отчеты еженедельно, Академию изящных искусств, созданную в 1816 году, и, наконец, Академию моральных и политических наук, созданную в 1832 году. Академики собираются раз в год на раздельные сеансы под знаменитым куполом, а также раз в год, в очередную годовщину создания института, 25 октября, в присутствии зрителей – на общее пленарное заседание. Зрелище живописное, так как члены академий облачаются по этому случаю в зеленые, шитые золотом дорогие мундиры (такой стоит десятки тысяч долларов) и имеют у бедра шпагу.

Мне довелось видеть по телевизору только что принятую в академию даму, у которой на бедре была не шпага, а дорогой грузинский кинжал, видимо, как даме ей была позволена эта вольность. Дама эта происходила из старинной грузинской семьи и была специалисткой по Советскому Союзу, то есть советологом. В своей книге, написанной незадолго до краха советской империи, она предсказала распад Союза и – угадала. Такую догадку, впрочем, высказывали многие, но не всем посчастливилось попасть в академию. Возможно, у дамы или ее близких были и какие-нибудь другие заслуги. С тех пор я внимательно слежу за всеми предсказаниями этой дамы, но напрасно: ей больше ничего не удается ни объяснить, ни предсказать. Впрочем, это и не имеет уже никакого значения, потому что в академию избирают пожизненно. Число членов академии строго ограничено четырьмя десятками, так что нового академика избирают, лишь когда кто-нибудь умирает. Хотя членов всех академий называют «бессмертными», они по причине своего солидного возраста умирают довольно часто. Умирают академиками. Только два академика лишились при жизни этого звания, хотя при избрании они тоже были объявлены великими и «бессмертными», – коллаборационист маршал Петен и политик-писатель Шарль Моррас, приговоренный к пожизненному заключению за поддержку правительства Виши.

Академии, входящие в институт, традиционно, по определению учреждения, хранят по возможности консервативные традиции. Первую женщину приняли в члены академии лишь через три с половиной века после возникновения института. Это была писательница Маргерит Юрсенар, и ее прием в члены академии в 1982 году свидетельствовал, конечно, о прогрессе. В начале века Академия наук отказывалась принять в свое лоно даже нобелевскую лауреатку Мари Кюри: мало того что она принадлежала к слабому полу, она была вдобавок еще дамой польского происхождения. Но времена все-таки меняются, даже под куполом академии. Недавно даже президентом Академии наук была избрана дама, вдобавок еще и уроженка Петербурга – Марианна Грюнберг. В былые времена институт был куда упрямее. Золя было отказано в приеме 24 раза, Бальзаку – 4 раза. Отказано было и Лафонтену, и Бомарше, а недавно еще и певцу Шарлю Трене. Все они показались академикам недостаточно серьезными. И все же хоть и не с первого раза, но принят был в Академию изящных искусств Делакруа, были приняты Энгр, Бальтар, Берлиоз, Габриэль Форе…

Быть членом какой-нибудь из академий весьма почетно, и понятно, что многие люди, искушаемые бесом тщеславия, стараются всеми правдами-неправдами попасть в академию, используя интриги, подбирая сторонников. Может, именно по причине этой общеизвестной возни отказались вступить в академию Паскаль, Декарт, Дидро, де Голль.

Закулисную академическую возню и ее идиотическую серьезность высмеивали в Париже все, кто был не лишен юмора. Так, в один прекрасный день 1955 года в торжественном академическом интерьере принимали в члены академии месье Альбера Бюиссона. В его скудном научном багаже было тощенькое «рассуждение о денежном чеке». Зато он был господин приятный во всех отношениях и возглавлял богатейший фармацевтический концерн «Рон-Пуленк». Одновременно с серьезнейшей церемонией, где произносили возвышенные речи, в садике на углу рю Мазарини и рю де Сен, в двух шагах от академии, проходила не менее серьезная церемония, которую проводил юморист Анри Монье. Окруженный собратьями, он вручал наряженному в самодельный мундир пожилому и почтенному скульптору Дилижану академическую шпагу, специально для этого случая сделанную скульптором Сезаром из тюбиков аспирина (понятно, что не без намека на славный фармацевтический концерн). Подъехала машина с жандармами и загребла всех в участок. Комиссар спросил у старика скульптора, зачем он совершал все эти оскорбительные действия, и скульптор ответил, что он любит валять дурака. Комиссар с удивлением спросил, разве можно дурачиться в таком почтенном возрасте.

– Конечно! – воскликнул скульптор. – Только сейчас и подурачиться, потом будет поздно.

И он, конечно, был прав. Нынче нет уже ни скульптора, ни тщеславного фармацевта с его грошовым трактатом о чеке, ни полицейского комиссара. Но хоть есть что вспомнить потомкам.

Некоторую чрезмерность комплиментов, расточаемых красноречивыми академиками в адрес высоких особ, имели случай заметить во время своих визитов в академию и будущий император Павел I, и император-победитель Александр I.

Впрочем, все эти случаи, которые мне вспомнились, может, и не являются самыми типичными в практике института. Ибо во французские академии сплошь и рядом принимают людей блестящих и воистину почтенных. Принимают, не глядя на род и племя.

Так, в Академию моральных и политических наук, где состояли и Алексис Токвиль, и Альберт Швейцер, и Реймон Арон, недавно был принят чешский писатель-диссидент, ставший чешским президентом, – Вацлав Гавел.

Когда умер режиссер Орсон Уэллс и освободилось кресло в Академии изящных искусств, туда избран был актер, режиссер и драматург русского происхождения Питер Устинов. Да ведь и писатель-академик Морис Дрюон, хоть и родился в Париже, корнями уходит в Россию. И у покойного дяди его, академика-писателя Жозефа Кесселя, отец был родом из Белоруссии, а матушка с Урала. С достоинством сидел в академическом кресле писатель Анри Труайя, написавший несметное множество исторических романов, воистину целую беллетризованную энциклопедию русской и французской культуры. Пожалуй, умерли уже все парижане, кто помнил его молодым писателем Львом Тарасовым, а может, даже Левоном Тарасяном. Да разве перечислишь всех бывших земляков, восседающих под куполом…

Кстати, академики отмечают заслуги ученых или просто благородных людей своими премиями и прочими знаками внимания. Так, в 1888 году Академия наук торжественно вручила Большую математическую премию математику Софье Ковалевской, а еще век спустя, в 1981 году, та же академия избрала своим членом-корреспондентом академика Андрея Сахарова, отбывавшего в то время ссылку в городе Горьком. Только через шесть лет Андрей Дмитриевич Сахаров смог вернуться в Москву и зайти во французское посольство за своим дипломом.

Оглавление книги


Генерация: 0.096. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз