Книга: Лондон. Прогулки по столице мира

Глава десятая Вест-Энд

Глава десятая

Вест-Энд

Как Пиккадилли стала центром Вест-Энда. История развития западного Лондона во времена Карла II. Прогулка по Бонд-стрит и посещение коллекции Уолласа. Я отправляюсь на Шепердский рынок и рассказываю кое-что о лондонских таксистах.

1

В краткий срок между двумя мировыми войнами цветочницы с Пиккадилли чувствовали себя полноправными хозяйками Вест-Энда, который предстает в памяти ярким, удивительным, нарядным и дешевым: костюм с Сэвил-роу стоил 12 гиней, мясное филе — половину кроны, дюжина устриц — 5 шиллингов.

Расположившиеся вокруг фонтана «Эрос» с корзинками цветов «девушки» (они были наделены постоянной молодостью, и даже прабабушки, которые среди них иногда встречались, не звались «женщинами») дни напролет оживленно шутили, привнося в сердце Вест-Энда здоровый дух ист-эндских кокни. Находясь в самом сердце моды и ее великих законодателей, которые каждый день проходили у них перед глазами, «девушки» одевались чудовищно безвкусно, их наряды были, откровенно говоря, фантастическими. Цветочницы носили обычные для женщин Ист-Энда соломенные шляпки или мужские кепки, проколотые шпилькой, платки и передники. Казалось, что они попали на площадь прямо с иллюстраций Джорджа Крукшенка[44] — знаменитой «Жизни в Лондоне».

Если мужчина выглядел щеголем или попросту носил в петлице бутоньерку, цветочницы окликали его: «Капитан!» или «Красавчик!» (вероятно, так проявлялась последняя нежность восемнадцатого века). И даже если он спешил на какую-либо деловую встречу, это приветствие заставляло сбавить шаг и почувствовать себя настоящим мужчиной.

Фонтан «Эрос» принадлежал им и только им. Он занимали его ступени и освежали гвоздики и розы в его воде. Их голоса, перекрывая шум Пиккадилли, разрезали воздух как ножи:

— Фиалки, красавчик, фиалки! Пенни за букетик…

— Доброе утро, капитан! Как насчет моих прелестных гвоздик?

Это был своего рода столичный шик, отголосок эпохи рыцарской галантности, снизошедшей на век шляп-котелков; мужчины, которым она была адресована, удалялись с ощущением, что серж[45] их костюмов не серого, а алого цвета, и в руках у них не зонтик, а шпага.

Положившие начало пестрым цветочным рядам на самых известных площадях мира, всеобщие любимицы, цветочницы с Пиккадилли были девушками из низов, кокни. И только сейчас, когда они, последние жрицы богини Флоры, исчезли, мы осознали, насколько без них поблек Лондон. Почему они ушли? Не потому ли, что прошел век бутоньерок?

Не потому ли, что Вестминстерский муниципальный совет запретил уличную торговлю на Пиккадилли? Я полагаю, именно поэтому.

Что за ужасная перемена постигла площадь после ухода восхитительных цветочниц! Со времен войны к ступеням фонтана стал приходить неопрятный заезжий люд, провинциалы, солдаты, моряки и их подружки; они часами сидят, наблюдая за оживленной жизнью площади, а ночью созерцают огни города, представляющие, по словам Г. К. Честертона, замечательное зрелище для тех, кто не умеет читать. Центр площади Пиккадилли, который выглядел так чудесно с корзинками примул и фиалок весной, роз — летом и георгинов — осенью, сейчас, по моему мнению, являет собой весьма гнетущую и прискорбную картину. Я думаю, привычка сидеть вокруг фонтана появилась во время войны, и привнесли ее американские солдаты, которые жевали жвачку и мрачно курили сигары, недоумевая, какого черта они делают в Лондоне.

Популярность статуи «Эрос» — творения, отправившего своего создателя Альфреда Гилберта в изгнание, — необъяснима. Почему эта маленькая крылатая фигура стала такой популярной в наши дни? Ее любят не за изящество и красоту, или, лучше сказать, не только за это. Возможно, за то, что она излучает легкость и веселье, традиционно царящие на Пиккадилли. Я помню, как однажды на викторине, которая помогала скоротать время путешествия через океан, одна из сильных команд проиграла, не ответив на вопрос: «Из чего сделана статуя Эроса?» Правильный ответ — алюминий. Думаю, это первая статуя, сделанная из алюминия. И конечно, Эрос — не просто статуя, а своего рода легкий алюминиевый каламбур. Когда Гилберту поручили спроектировать мемориал седьмого лорда Шэфтсбери, филантропа, в честь которого названа Шэфтсбери-авеню, скульптору пришла в голову идея поместить на пьедестал бога-лучника, который как бы посылает стрелу на авеню имени филантропа. Но кто-то из министерства общественных работ, тот, кто, очевидно, не любил каламбуров, развернул Эроса, и шутливая идея Гилберта потеряла смысл. Бедняга Гилберт был чрезвычайно темпераментным человеком и любил крушить свои работы; он так рассердился, что предложил расплавить готового Эроса, продать и раздать деньги бедным. Затем, стряхнув английскую пыль со своих ног, он на двадцать лет уехал жить за границу и вернулся только по личной просьбе короля Георга V.

Как бы я хотел, чтобы ученые вместо обещанных нам полетов на Луну изобрели машину времени и предлагали время от времени провести уик-энд в прошлом! Я бы хотел перевести стрелки часов назад и прогуляться по Пиккадилли времен Якова I, например в 1603 году. Тогда я мог бы дать ответ, насколько все написанное лондонскими топографами о Происхождении странного названия «Пиккадилли» является правдой.

В 1600 году на месте, которое ныне зовется Пиккадилли, не было домов, и носило оно название «дорога на Рединг». «Диким воловиком поросли сухие склоны канав», — пишет Герард в «Травнике»; там, где сегодня громоздятся высокие каменные дома, журчали ручейки, зеленели пастбища и живые изгороди. В средневековых записях 1623 года найдено упоминание о том, что некий йомен Уильям Кебл проживает около «усадьбы Пиккадилли». Это первое упоминание о Пиккадилли. Пройди мы по Пиккадилли в 1623 году, когда правил Яков I, а после смерти Шекспира прошло семь лет, мы бы увидели пять-шесть небольших строений на возвышенности Хэймаркет и один очень красивый дом (ныне Грейт-Уиндмилл-стрит) под названием «Усадьба Пиккадилли», принадлежавший портному по имени Роберт Бейкер.

Полагаю, в этом названии таилась насмешка: современники Бейкера, видимо, решили, что он слишком усердствует в своем желании быть похожим на дворянина, проживающего в деревне. Другими словами, ставит себя немного выше, чем он есть на самом деле. Возможно, некоторые остряки, зная, что его магазин полон picadils, или picadillas, на которых Бейкер и сделал состояние, в шутку прозвали его дом «усадьбой Пиккадилли» и так невольно подарили миру одно из самых известных названий.

Picadil — так назывался тугой накрахмаленный рюш или воротник, иногда натянутый на каркас из проволоки. Он стал модным в начале XVII века, а к середине века превратился в широкий кружевной воротник, закрывавший плечи. Этот воротник часто встречается на картинах Ван Дейка. Мода прошла во времена Карла II, когда огромные мужские парики сделали ношение picadil невозможным. На смену ему пришел галстук и шейный платок.

На Пиккадилли располагалось еще одно заведение с интересным названием «Поместье цирюльника». Тут находился один из самых известных игорных домов того времени, который держал цирюльник графа Пемброка Саймон Осбальдстон. В поместье имелись две лужайки для игры в шары, теннисный корт, тенистые, посыпанные гравием аллеи, столовая и четыре комнаты на последнем этаже для карточных игр и игры в кости.

Названия некоторых улиц также связаны с давним прошлым Пиккадилли. Уиндмилл-стрит служит напоминанием о мельнице, которая стояла напротив современного мюзик-холла «Уиндмилл». Сено веками продавалось на сенном рынке Хэймаркет. А название Вайн-стрит напоминает о виноделах и виноторговцах и родилось во времена, когда монахи-бенедиктинцы Вестминстерского монастыря держали здесь виноградник. Пиккадилли начала обретать нынешние очертания с появлением особняков знати в правление Карла II.

Старые средневековые дворцы Стрэнда, больше похожие на оксфордские колледжи, чем на дома аристократов семнадцатого века, безнадежно устарели, и жилой район Стрэнд утратил прежний облик. Старые дворцы были проданы, их место заняли новые улицы, но имена прежних владельцев сохранились.

Развитие Лондона за пределы городской стены началось с закрытия монастырей в правление Генриха VIII и, несмотря на репрессивное законодательство, продолжилось в эпоху Елизаветы и первых Стюартов. До этого город был зажат со всех сторон владениями мужских и женских монастырей. Монастырь кармелитов в Уайтфрайарз, монастырь францисканцев в Холборне, монастырь ордена Святого Иоанна Иерусалимского, а также бенедиктинская женская обитель в Кларкенвелле и монастырь в Смитфилде — лишь немногие и самые известные из них.

С переходом этих обширных территорий из церковной собственности в частное владение Лондон начал разрастаться во всех направлениях, за исключением королевских земель на западе. Ни постановления парламента, ни королевские запреты не могли остановить застройку бывших монастырских земель и быстрое расширение перенаселенного города, наступавшего на окрестные деревни.

Это был естественный рост, и ничто не могло его остановить. Вест-Энд в этом смысле значительно отличался от остальной части города. Здесь торговля землей и строительство обрели аристократический размах. Особняки знати появились при Карле II, потом застройка городского квартала была приостановлена из-за гражданской войны и получила новый стимул с восстановлением на троне Карла II. Ажиотажу вокруг Вест-Энда способствовал и Большой пожар. Те, кто разделял изгнание с королем, были награждены землями, и Вест-Энд начал развиваться вокруг королевского двора: появлялись особняки, имения, дома, площади.

«Доходные дома — очень старый способ делать деньги, — писал Джон Саммерсон в «Георгианском Лондоне». — Корни его уходят во времена Средневековья, когда возник институт ростовщичества. Доход от ренты существовал и во времена Тюдоров. Если аристократ уезжал из города, его дом переходил к другому владельцу и мог быть разрушен или отдан под жилье нескольким бедным семьям, что обеспечивало доход новому хозяину. Такое жилье снимали люди из самых бедных слоев общества, приезжавшие в город из доведенных до нищеты деревень. Им сдавался минимум площади за смешную плату. Но со временем коммерсанты нацелились выше. Уровень городской жизни рос, сословие высокообразованных специалистов (учителя, адвокаты и т. д.) становилось все многочисленнее, увеличивалось количество служащих, поэтому добротные городские дома, не дворцы, но и не лачуги, росли в цене».

Четвертый граф Бедфорд задал новое направление развития Ковент-Гардена еще при Карле I, но трудности в получении лицензии на строительство и годы гражданской войны помешали его последователям. Однако нельзя сказать, что коммерсанты теряли время при Карле II. Двумя самыми известными коммерсантами того времени были: четвертый граф Саутгемптон, строивший в Блумсбери, и Генри Джермин, граф Сент-Олбанс, подвизавшийся в районе Сент-Джеймс. Схема Саутгемптона весьма примечательна. Он решил строить жилье для нетитулованных дворян и для нового класса высокообразованных специалистов. Так возникли эти хорошо спроектированные и похожие друг на друга здания, они постепенно меняли свой облик в эпоху Георгов и королевы Виктории, обретая привычный вид домов добропорядочных лондонцев.

Схема Джермина слегка отличалась от схемы Саутгемптона, и ее воплощению помешали некоторые события. Джермин был известный льстец и аферист. Его влияние на Генриетту Марию было таким сильным, что многие подозревали, что между ними существует любовная связь. Как и многих других, кто вернулся из изгнания вместе с Карлом II, Джермина щедро вознаградили за преданность. Будучи, по замечанию Карла, «больше французом, чем англичанином», он решил, следуя французской моде, создать на территории вокруг Сент-Джеймского дворца квартал аристократических особняков, этаких роскошных фамильных дворцов. Но замыслы Джермина не успели воплотиться в жизнь — чума, последовавшая за Большим пожаром, опустошила Лондон. Ситуация на рынке жилья изменилась. Половина Сити лежала в руинах. Поток людей двинулся в Вест-Энд. Джермину повезло: не успев застроить Сент-Джеймс-сквер, он изменил схему и построил большое количество домов не для богатых аристократов, а для дворянства средней руки, которые и начал сдавать в аренду.

Большое строительство развернулось в Вест-Энде еще до того, как сюда хлынул поток погорельцев. На Сент-Джеймс-сквер появлялись здания, абсолютно не похожие на роскошные особняки Пиккадилли, преемники дворцов Стрэнда.

Интересно было бы взять экипаж и прокатиться по Пиккадилли тех времен, как это делали Пипс и Ивлин, увидеть луга, заваленные кирпичами, известью и брусом. Три самых больших дворца на Пиккадилли — это Кларендон-хаус в начале Сент-Джеймс-стрит (откуда расходятся Бонд-стрит, Довер-стрит, Албемарл-стрит и Стаффорд-стрит), Бэрлингтон-хаус и Баркли-хаус, впоследствии Девоншир-хаус. Все три здания были построены в период с 1664 по 1668 год. Каждое из них проектировалось как загородная усадьба в черте Лондона. При каждом особняке есть большой сад, отделенный высокой кирпичной стеной. Нынешние Бэрлингтонские сады принадлежат саду старого Бэрлингтон-хаус. Площадь Баркли была частью сада Баркли-хаус. И хотя вскоре первые улицы Вест-Энда устремились через поля к Оксфорд-стрит, эти городские усадьбы и через пятьдесят лет все еще походили на загородные имения. Когда Гендель останавливался у лорда Бэрлингтона в 1715 году, ему отвели комнату в задней части дома, потому что композитор любил вид на поля и деревья.

Кларендон-хаус принадлежал к числу самых красивых особняков Лондона, но судьба здания оказалась печальной. Он был построен Эдуардом Гайдом, графом Кларендоном, лордом-канцлером Карла II. Ему, известному государственному деятелю эпохи Елизаветы, было суждено утратить власть при Карле. Он не участвовал в развлечениях двора, не заискивал перед королевскими фаворитками. Карл находил его добродетельно скучным. Когда разразилась Голландская война[46] и жизнь стала опасной, Кларендона сделали козлом отпущения, и Карл решил избавиться от него. Лондонцы ненавидели Кларендона и винили его во всех несчастьях эпохи. Уже будучи пожилым человеком, он уехал в изгнание во Францию, где написал «Историю восстания». Сам он объяснял свои злоключения в Англии не политическими страстями эпохи, а в большей степени «человеческой слабостью и тщеславием», которые заставили его построить Кларендон-хаус, и «вспышкой зависти», которую этот роскошный дворец вызвал у соотечественников.

И Пипс, и Ивлин видели, как строился этот особняк, а девятнадцать лет спустя они наблюдали, как его сносили.

Пипс отзывался о нем как о самом прекрасном здании, которое он когда-либо видел. Ивлин подтверждал: «Без преувеличения, это самый интересный в архитектурном отношении, самый изящный и величественный дом в Англии». Вскоре после завершения строительства в 1667 году Ивлин нанес визит лорду Кларендону. Он нашел лорда сидящим в кресле-коляске, тот как раз наблюдал, как ставят ворота в саду. Измученный подагрой старик выглядел подавленным. На следующий день Ивлин услышал, что Кларендон уехал в ссылку во Францию. Шестнадцать лет спустя Ивлин снова стоял на Пиккадилли: после ужина он направился посмотреть, как сносят Кларендон-хаус.

На месте этого роскошного особняка группа негоциантов во главе с сэром Томасом Бондом проложила Бонд-стрит, Довер-стрит, Албемарл-стрит и Стаффорд-стрит. Сэр Бонд, в честь которого названа одна из самых фешенебельных улиц мира, как и Джермин, разделил изгнание с Генриеттой Марией и вернулся в Лондон вместе с Карлом II, чтобы пожать плоды Реставрации. Он жил в Пекхэме, где Ивлин навестил его в доме «с чудесным садом и видом на луга и Лондон за ними». Я уверен, что всего несколько человек из тех тысяч людей, которые видят эти четыре улицы каждый день, знают, что их «корни» восходят к Лондону Карла II. Помню, как во время последней войны, при воздушном налете, мне пришлось забежать в дом на Пиккадилли, в конце Довер-стрит (сейчас в этом доме находятся несколько магазинов и фирм). Под своей рукой я почувствовал удивительные широкие перила эпохи Стюартов. Я вовсе не ожидал найти такое сокровище в здании, которое с виду не давало и намека на то, что по его ступеням ходил человек, живший в Лондоне эпохи Карлов, Нелл Гвин, Пипса, Ивлина и Рена. Эта мысль так восхитила меня, что я долго стоял здесь и рассматривал балюстраду при свете сигареты, пока не услышал вой приближающегося «Фау-1».

2

Люди, которые построили первые дома и улицы Вест-Энда, носили шитые золотом камзолы и шпаги на боку, локоны париков спускались им на плечи, на шляпах покачивались страусовые перья, колени охватывали шелковые ленты, а трости их были из черного дерева и слоновой кости. Романтики думают, что они постоянно ухаживали за хорошенькими женщинами, дрались на дуэлях и писали стихи (в ту пору каждый истинный джентльмен мог срифмовать стихотворение). Романтики полагают, что больше всего их интересовала любовь, и кажется невозможным представить, что гораздо больше этих людей интересовали деньги. Основоположники Вест-Энда — люди, постоянно искавшие выгоду с тем же рвением, что и наши современники, живущие в Лондоне, Нью-Йорке или Йоханнесбурге. Финансовое чутье, которое ошибочно ассоциируется только с сегодняшним временем фондовых бирж и телефонов, было очень хорошо развито в эпоху шпаг и атласа. Под огромными париками скрывался острый и цепкий ум. Думаю, что, например, доктор Николас Барбон (или Бэйрбонс), сын мрачного старого пуританина Бэйрбонса по прозвищу «Хвала Господу», мог бы удивить Лондон и в наши дни.

Барбон, родившийся в 1640 году и живший во времена Веласкеса, Кромвеля, Карла I, Мильтона, Лили и Беньяна, был настоящим бизнесменом в полном смысле этого слова и обладал недюжинным интеллектом. Он написал несколько экономических трактатов по финансовому делу (на его работы ссылался Карл Маркс!). Пожар в Лондоне навел его на мысль о страховании жилья. Но главной сферой его интересов была скупка старой недвижимости и создание новых улиц и площадей. Барбон был великолепным знатоком душ человеческих. Как замечательно описал Барбона в своей «Автобиографии» знакомый с ним лично Роджер Норт! Место действия — Лондон времен Карла II, действующие лица — доктор Барбон и люди, готовые выступить против него. Норт пишет:

«Они пришли в условленное место заранее и, подбадривая друг друга, пытались утвердиться во мнении, что доктор должен принять их условия. Так они прогуливались, пытаясь убить время и посматривая, не пришел ли доктор. Наконец кто-то сообщил, что он появился, и все потянулись к столу. Доктор пришел! Он был разодет как постельничий на именинах. Должен признать, что он всегда так выглядел. Эти люди, готовые высказать ему свое несогласие, и в самых оскорбительных выражениях, увидев столь бравого господина, лишь растерянно сняли шляпы. Доктор, как и подобало джентльмену, обратился с витиеватой речью к этим господам и предложил свои условия, которые, как ни верти, неизменно оказывались в пользу вышеозначенных его противников. Все поменялось в один момент. Некоторые не поняли его уловки, другие просто не поверили ему, а остальные пребывали в изумлении, тем временем доктор разыгрывал из себя милейшего человека и настоящего друга. Тех, кто ему не доверял, он стремился подкупить. К следующей встрече некоторые приняли его сторону, остальные последовали примеру. Если кто-нибудь начинал упираться, то доктор Барбон незамедлительно пускал слух, что снесет дом строптивца, а на освободившейся земле что-нибудь построит. Таким образом он доводил упрямцев до сердечного приступа, и они трусливо соглашались на любые условия ради собственного спокойствия и мира».

Как часто нам доводилось видеть такого вот доктора Николаса Барбона, но не в расшитом камзоле, а в костюме с Сэвил-роу, выходящего из «роллс-ройса» или сидящего за столом красного дерева с сигарой в холеных пальцах! Как часто мы видели его лицо, излучающее благополучие и внушающее доверие!

Полагаю, что если кого-то и можно назвать изобретателем массового производства, так именно Барбона. Его лестницы, которыми ныне мы восхищаемся, каминные полки, оконные рамы и карнизы выпускались тысячами штук. Этот современник Мильтона почти приблизился к идее конвейера и во многом предвосхитил Генри Форда!

Барбон — лишь один из тысяч спекулянтов, социальное положение которых колебалось от пэра до ремесленника. Стоит назвать Колена Пэнтона (Пэнтон-стрит), профессионального афериста; Абрахама Стори (Сторис-Гейт), одного из каменщиков Кристофера Рена; сэра Томаса Кларджа (Клардж-стрит), политика; Джорджа Кинга (Кинг-сквер, ныне площадь Сохо), писавшего политические памфлеты. Всех их интересовали деньги. А за спекулянтами приходили первоклассные мастера, готовые строить дома, годами совершенствовавшие свое ремесло. В умелых руках Вест-Энд рос очень быстро, это беспокоило Сити. Спустя несколько лет после пожара все улицы Сити опустели, столь притягательна была сила нового района за Чаринг-Кросс. Эта тенденция сохранилась по сей день. И если мы можем представить мужчин того времени воюющими с пуританами, пьющими за короля или флиртующими с дамами, то с тем же успехом мы должны представить себе их стоящими среди кирпичей и печей для обжига извести или вглядывающимися в поля вокруг Пиккадилли острым взглядом коммерсанта.

3

Улица, которую сэр Томас Бонд построил два с половиной века назад, — это короткая улица, которая многие годы упиралась в поле, пока в 1721 году Нью-Бонд-стрит не протянулась севернее, в сторону Тайберн-роуд и Оксфорд-стрит. Это улица чудесных и дорогих вещей: картины, гравюры, украшения, книги, золото и серебро, женская одежда. Даже самая простая вещь, если она куплена на Бонд-стрит, становится особенной.

Торговцы предметами искусства мудры и опытны, поэтому если заглянуть в их магазины, поговорить с ними, посмотреть на картины, гравюры, фарфор, золото и серебро, то, можно сказать, приобщишься к тайнам коллекционеров. В молодые годы я мечтал о богатстве, чтобы иметь возможность покупать все эти изящные вещицы с Бонд-стрит, которые так привлекали мое внимание. Но в свои нынешние годы я думаю, что обладание всеми этими вещами не дало бы мне и половины того удовольствия, которое я получаю, разговаривая с теми, кто покупает и продает их.

Я помню Бонд-стрит между войнами, когда, как нам казалось, она еще хранила изящество восемнадцатого века. Здесь прогуливались изысканные дамы. В воздухе витало ощущение беззаботности. «Бездельники» с Бонд-стрит еще не исчезли. Впрочем, хотя витрины магазинов Бонд-стрит практически не изменились, люди, которые в них заглядывают, кажутся мне совершенно иными. Война, налоги, послевоенные трудности, поколение, выросшее без прислуги, — все это лишило нас свободного времени и тяги к роскоши; пускай существуют те, кто продолжает покупать бриллиантовые браслеты и картины старых мастеров, — иначе Бонд-стрит утратит смысл, — однако выглядят эти люди совсем не так, чтобы в них можно было заподозрить аристократов-вертопрахов.

Коллекционеры с достаточным количеством денег неохотно признаются, что лучшие предметы коллекции были найдены на Бонд-стрит и переулках, ведущих к ней. Коллекционер с умеренными средствами со злобой смотрит на богатых коллекционеров, которым достаточно взять чековую книжку, чтобы перед ними раскинулись все сокровища Бонд-стрит, недосягаемые для прочих. Бонд-стрит — настоящая пещера сокровищ! И если вы попросите меня показать вам часы Томпиона, подлинного Констебля или средневековую дароносицу, мы неизбежно окажемся на Бонд-стрит. Обычный прохожий не знает, какие чудесные предметы хранятся в сейфах на Бонд-стрит даже в наше жалкое время.

Некоторым нравится Бонд-стрит утром, когда солнце только начинает пригревать и в воздухе чувствуется весна, а я люблю эту улицу осенним вечером. Фонари только зажглись, люди спешат домой, витрины заманчиво светятся и соблазняют — там мебельный гарнитур Хэпплуайта, тут жемчужное ожерелье, кусочек нефрита, часы Нибба или Квора, норковая шубка, книги в красном или зеленом сафьяновом переплете. И каждый предмет великолепен настолько, насколько это вообще возможно. Далеко не все способны купить такую вещицу, но у каждого есть право посмотреть на нее и расспросить о ней.

Когда сумерки опускаются на Лондон и морозный воздух напоминает о близкой зиме, приятно прогуляться по Бонд-стрит, проиграть на торгах вещицу, о которой вы долго мечтали, а потом идти по улице и объяснять себе, что ничего страшного не произошло, что вы счастливы и без нее и что вы все равно никогда бы не смогли себе ее позволить. Но гораздо лучше идти по Бонд-стрит, одержав победу, с чем-то, о чем вы долго мечтали и что купили на аукционе за сумму гораздо меньше той, которую были готовы заплатить, с чем-то настолько замечательным, что вы не можете поверить, что эта вещь наконец ваша, с сокровищем, которое вы украдкой рассматриваете при свете фонаря, дабы убедиться, что это не сон.

Когда мне было скучно в Лондоне (что бывает крайне редко и ненадолго) я заходил на распродажи в «Кристи» или «Сотби». Откуда идет этот бесконечный поток сокровищ? Это одно из чудес Лондона. Так продолжается уже много веков. Богатые люди георгианской эпохи приходили на аукцион, чтобы торговаться за полотна мастеров итальянского Возрождения, как мы сейчас торгуемся за мастеров георгианской эпохи. Только платили они гораздо меньше! Подвалы «Кристи» и «Сотби» подобны пещере Али-Бабы, из которой во время сезона распродаж выносят чайные сервизы королевы Анны, чиппендейльские кресла, гобелены, бронзу и фарфор. Некоторые из этих предметов имеют долгую историю. Они перепродавались на протяжении многих веков, а некоторые даже вернулись на Бонд-стрит и Сент-Джеймс-стрит из Америки. Другие предметы появились здесь впервые и описываются в каталоге многозначительно, например: «собственность джентльмена». Эту фразу стоило бы продолжить так: «который сделает что угодно за пятьсот фунтов».

Давайте заглянем на один из аукционов. Аукционист сидит в кресле лицом к довольно разнородной лондонской толпе. Вот лорд и леди X, которые буквально наживаются на своих предках, избавляясь каждый год то от портрета пятого графа на аукционе «Кристи», то от кровати на аукционе «Сотби». Странно думать, что человек, который сражался при Бленхейме и Рамильи, станет в 1951 году выплачивать подоходный налог за своих потомков! А вот сидит американский коллекционер — представительности никакой, но зато какая чековая книжка! Неизменно присутствуют несколько почтенных дам из разряда «леди в стесненных обстоятельствах» и большое количество торговцев и агентов — некоторые из них выглядят процветающими, другие ковыряют в зубах трамвайным билетом, пока презрительно изучают очередного Гейнсборо.

«Итак, — говорит аукционист сладким голосом, — лот номер 84 «Портрет леди»! Ваша цена?»

Двое мужчин в фартуках из зеленого сукна поставили на мольберт картину, написанную три века назад. Красавица презрительно взирает на толпу. Она молода. Грудь приподнята лифом платья. Прелестную шейку украшает жемчужное ожерелье, две жемчужины каплями сверкают в ушах, и волосы тоже убраны жемчугом. Вид у нее несколько капризный и чуть игривый, в духе общей атмосферы при дворе Карла II.

Она никогда не говорила по телефону, не пила коктейлей, не водила машину, не летала на самолете, но была очень современной, и я почувствовал, что мог бы с удовольствием пригласить ее позавтракать в «Клариджиз» или «Баркли».

— Три сотни гиней, — откликается мужчина, который выглядит так, будто не может заплатить и пять шиллингов.

Торги начались.

— Пятьсот, — предлагает коллекционер.

— Шестьсот, — это американец.

Все это время за подмигиваниями и кивками наблюдала девушка, чьи черты лица определенно имели сходство с дамой на портрете. Завей она каштановые волосы, вставь в уши жемчужины, надень коричневое платье с глубоким вырезом, манерно сложив руки на коленях, эта девушка стала бы копией леди с картины.

— Шестьсот гиней… продолжаем с шестисот гиней, — кричит аукционист, смакуя каждое слово, как жирный кусок.

Удар молотка.

Когда служащие в зеленых фартуках снимали холст, мне показалось, что на одно мгновенье глаза дамы на картине и глаза девушки из зала встретились, и взгляд сказал:

«Итак, моя дорогая, мне нужно оплатить твою свадьбу. Мои кости превратились в пыль два века назад, но мое лицо — твое богатство».

И девушка вышла на Бонд-стрит, думая о своем приданом.

На следующую картину внимательно смотрит маленькая пожилая женщина в черном. Ее знаменитый Веласкес наконец-то продается.

Тысячи людей, владельцы работ кисти старых мастеров, считают их верным подспорьем в трудную минуту жизни. Их вера в ценность этих картин так сильна, что даже когда сокровища оценены и доподлинно установлено, что это подделки, они отказываются верить. Эти люди считают, что оценщики вводят их в заблуждение, чтобы купить шедевр за бесценок.

Старая леди, посмотрев на своего Веласкеса, встала. Вероятно, она думала, что если выручит за картину всего 3000 фунтов, то сможет купить небольшой загородный домик, а если 20 000, как ей всегда говорил адмирал, который никогда не ошибался, то она проведет остаток своих дней в роскоши и поможет тем, кто нуждается. Она помнит, с какой гордостью адмирал обычно показывал эту картину после ужина. «Отдал всего пятьсот, хотя картина стоит пять тысяч, если вообще не бесценна!» Она не знала, что эту картину адмиралу всучил в Барселоне некий аферист.

— Итак, — говорит аукционист, — лот номер 85. Школа Веласкеса.

Неприятная тишина, затем грубый голос произносит:

— Пять гиней.

Еще одна неприятная пауза.

Мужчина неопрятного вида подходит к картине и встряхивает головой.

— Пять гиней… шесть… шесть… десять… шесть гиней… начнем с шести…

«Дама в стесненных обстоятельствах» сидит, онемев от горя, потрясенная происходящим. Какое счастье, что адмирал не знает! Что бы он сделал? Что бы он сказал? Она будто видит, как он встает, его голубые глаза пылают негодованием, в сознании звучит его голос:

«Да это же мошенничество…»

Какое счастье, что адмирал не знает!

— Восемь гиней, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, двенадцать, двенадцать… кто-нибудь даст выше двенадцати?..

Молоток опустился!

И пожилая леди выходит на Бонд-стрит, продав свою последнюю надежду за двенадцать гиней.

4

На краю того квартала, что граничит с Оксфорд-стрит, среди длинных улиц и площадей, где полным-полно приемных врачей и специализированных магазинов медицинской техники, находятся Хартфорд-хаус и Коллекция Уолласа.

Очень полезно в наши дни, когда обладание чем-то расценивается чуть ли не как социальный грех, заглянуть в Хартфорд-хаус и посмотреть на сокровища, которые богатая семья копила в течение столетия или около того. В Лондоне нет ничего похожего на Коллекцию Уолласа: это маленький Лувр. Возможно, во всем мире больше нет такой выставки приобретений нескольких состоятельных и утонченных аристократов. Это самый роскошный подарок, который один человек когда-либо делал целой нации.

Четвертого лорда Хартфорда, который начинал собирать эту коллекцию, современники считали нелюдимым и эксцентричным. Он родился в 1800 году, а умер в 1870-м. Большую часть жизни он провел в Париже. Говорят, он уехал из Англии из-за спора с властями по поводу канализационных труб в его доме на Пиккадилли. Чтобы не продавать дом за бесценок, он оставил лестницу незаконченной, закрыл ставни и объявил место непригодным для жилья и таким образом избежал уплаты налогов, после чего уехал во Францию.

Его доходы составляли больше 240 000 фунтов в год. Лорда Хартфорда не интересовала общественная жизнь и люди. Целью его жизни было искать и покупать красивые вещи. Картины, настенные часы, мебель, бронза, мрамор, фарфор — все это привлекало его внимание, если было первоклассным. Он редко посещал аукционы, но все торговцы Парижа знали английского милорда, который предлагал баснословные деньги, поэтому они были счастливы доставить ему любые шедевры еще до аукциона. Он получал удовольствие, если уводил произведение искусства прямо из-под носа соперника, особенно если соперником был император, король или принц.

Лорд Хартфорд умер в возрасте семидесяти лет, будучи владельцем самой потрясающей частной коллекции искусств. Его компаньоном и преемником был его побочный сын Ричард Джексон, который позже взял имя Ричард Уоллас. Разница в возрасте между отцом и сыном была небольшой: Джексон, он же Уоллас, родился, когда лорду Хартфорду было восемнадцать лет.

Когда Уоллас решил перевезти сокровища в Лондон, его ожидал удивительный прием. Хартфорд-хаус пустовал тридцать пять лет. Старые верные слуги поддерживали дом. Когда они умерли, их сменили сыновья и дочери. На протяжении тридцати пяти лет они убирали дом, чтобы тот был всегда готов к внезапному возвращению хозяина. И вот сэр Ричард Уоллас прибыл; сопровождавший его друг вспоминал: «Несмотря на то что все было готово к приезду хозяев, везде царила торжественная тишина. На стенах гостиной прекрасные пейзажи Рейнольдса и Гейнсборо висели бок о бок с портретами кисти Ван Дейка, великолепными произведениями Тициана и Рубенса, представленного одним из его поздних шедевров, знаменитой «Радугой». Но все эти, такие живые и наполненные светом, картины были тронуты легкой патиной времени, под которой, как под вуалью, красота их обретала таинственность и печаль минувшего».

Сэр Ричард и его жена (она была француженкой) жили в Лондоне так же замкнуто и размеренно, как лорд Хартфорд в Париже. Они редко выезжали и общались лишь с несколькими друзьями. Очевидно, инстинкт коллекционирования передается по наследству: Уоллас продолжил дело отца, увеличив и без того огромную коллекцию. Когда он умер, то все собрание шедевров оставил жене. После ее смерти и по ее желанию коллекция перешла государству.

Я часто покидал Хартфорд-хаус, размышляя о том, действительно ли обладание таким огромным количеством восхитительных вещей приносит счастье, и если так, то приносили ли счастье сами предметы или чувство обладания ими, которое по своей силе сродни любви, жалости и ненависти?

И еще мне интересно, насколько человек, привыкший к жизни в окружении такого количества позолоченной французской мебели, полотен Буше, Ланкре и Фрагонара, не говоря уже о картинах Гейнсборо, Рейнольдса и Ромни, сочтет сносным пребывание в течение нескольких дней в привокзальной гостинице в Манчестере? Конечно, есть шанс, что владелец подобного богатства будет находиться в состоянии абсолютного счастья в почти преступно бедной комнате, блаженно разглядывая закопченный дубовый шкаф и гравюру Маркуса Стоуна. Ведь как ни чудесно располагать необходимыми для коллекционирования всех этих шедевров познаниями и средствами, я уверен, наступает момент, когда от них хочется сбежать.

При упоминании о Коллекции Уолласа в памяти сразу возникают прелести дам, столь откровенно изображенных на картинах Буше. Нигде больше вы не увидите так много картин Буше, и среди них изысканный и изящный портрет покровительницы художника, маркизы де Помпадур. Она стоит в своем саду в Бельвью, ее рука покоится на постаменте скульптурной группы «Любовь и Дружба» Пигаля, которая сейчас находится в Лувре. Комнатная собачка по кличке Инес сидит у ног на мраморной плите. На маркизе платье с низким, по моде того времени, расшитым кружевами лифом, широкая юбка с кринолином. У нее лицо мальчика-пажа. Она смотрит на вас спокойно и высокомерно.

Маркиза де Помпадур была одной из величайших и хладнокровнейших фавориток в истории. Портрет был написан, когда маркизе было тридцать семь, то есть за пять лет до ее смерти. Возможно, портрет льстит ей, в противном случае маркиза его бы не хранила. Этот портрет призван был отметить интересный этап в ее отношениях с Людовиком XV — момент, когда любовь перешла в дружбу.

Кажется, эта любовная связь нашла особое отражение в творчестве Буше. В этой же галерее есть четыре больших, изобилующих телесностью панно «Визит Венеры к Вулкану», написанные на пять лет раньше портрета, когда маркиза полагала, что любовь короля уходит. Эти панно украшали ее будуар, поскольку нравились королю. Но его внук, Людовик XVI, посчитал панно непристойными и приказал убрать их. Во время Французской революции они были вывезены в Германию, затем вернулись во Францию, где их купил лорд Хартфорд. Он украсил ими ширму в своей спальне на рю Лафитт. Когда панно перевезли в Лондон, сэр Ричард Уоллас повесил их в будуаре своей жены. Какая удивительная судьба у этих картин: их история началась два века назад в будуаре королевской любовницы и закончилась в тихом лондонском доме!

В Хартфорд-хаусе можно найти еще одну примечательную особу, вызывавшую много толков, это миссис «Пердита» Робинсон, чье христианское имя было Мария. В Коллекции представлены три портрета этой красавицы: работы Гейнсборо, Ромни и Рейнольдса. Каждый великий художник увидел в ней что-то свое, поэтому кажется, что на вас смотрят три разные женщины. Лучшая картина (менее всего схожая с оригиналом) — это парадный портрет кисти Гейнсборо. Мария Робинсон изображена сидящей на фоне природы, лицо ее выражает доброту и мягкость.

В двадцать лет она добилась успеха на театральных подмостках, играя Розалинду (роль которой позволяла ей продемонстрировать великолепную фигуру) и Пердиту, в роли которой она и покорила доступное сердце принца-регента.

Она получила вексель с королевской печатью на 20 000 фунтов (так и не предъявленный к оплате), но вскоре надоела принцу. Да, она была красива — но при этом тщеславна и обидчива, и еще ей не хватало утонченности. Однако, к ее чести, она тоже устала от своего любовника-принца и искренне влюбилась в ветерана войны за независимость Америки полковника Банастра Тарлтона. Он и был причиной трагедии ее жизни. Чтобы спасти его от кредиторов, она совершила долгое путешествие в почтовой карете и подхватила простуду. После болезни она осталась парализованной. Ее было всего двадцать четыре года, и она осталась калекой на всю жизнь. Мария стала профессиональной писательницей. Она писала мемуары, песни и стихи. Умерла Мария, когда ей было сорок или сорок два, бедная, одинокая и прикованная к постели. Никто из тех, кто смотрит на эту чудесную девушку на картине Гейнсборо, не может себе представить, сколько унижений ей пришлось испытать в жизни.

Я всегда покидаю Коллекцию Уолласа слегка сбитый с толку таким неимоверным количеством замечательных вещей: картины, табакерки, мебель, статуи, бронза, фарфор, медали и миниатюры. Ярче всего в память врезаются Франция XVII века, королевские дворы Людовика XV и Людовика XVI, розовые красавицы Буше, пасторальные пирушки Ланкре и две изысканные и хорошо известные картины Фрагонара «Лебедь» и «Сувенир». На последней изображена женщина, которая царапает на коре дерева любовное послание, рядом сидит маленькая собачка и смотрит на нее. В описании в каталоге эта картина сравнивается с ноктюрнами Шопена.

А еще меня, как и многих других посетителей, изумляет, что всадник Франца Хальса называется «Смеющийся всадник». Если бы он назывался «Насмехающийся всадник» или «Надменный всадник», думаю, это было бы немного ближе к истине.

5

Я свернул на Уйатхорс-стрит и вскоре оказался на Шепердском рынке. Этот осколок георгианско-викторианского захолустья вполне мог бы находиться не в Вест-Энде, а в любом старинном ярмарочном городке Англии. Несмотря на его внешний вид, этот рынок может удовлетворить самый изысканный вкус. Но вряд ли вы заметите это днем, прогуливаясь здесь и заглядывая в витрины овощных, мясных и бакалейных лавок, во все эти маленькие дружелюбные магазинчики.

У меня нет знакомых, которые живут у Шепердского рынка. Я никак не соберусь прочитать несколько книг, говорят, интересных, на написание которых авторов вдохновил этот рынок. Люди, которые живут в квартирах над магазинами, должно быть, последние деревенские жители в Лондоне. Наверное, здесь все знают друг о друге все, как в любом поселке или деревне.

После наступления темноты, когда под сводами лавочек зажигаются фонари и здания наполовину скрываются в тени, Шепердский рынок выглядит как Лондон в голливудских фильмах. Не хватает только кэба, но зато здесь есть еще более старинная вещь — портшез.

Однажды вечером я заглянул здесь в светящийся розовыми огнями модный бар. Публика была весьма разношерстной, и все это походила на лагерь беженцев. Слова «старина» и «дорогой» повторялись в разговоре каждую минуту, так что я даже подумал мельком, не перенесся ли в Мэйфер Майкла Арлена[47].

Облокотившись на портшез, рядом с телефоном стоял огромный черный мужчина, абсолютное воплощение самоуверенности. Мужчина был дорого, почти кричаще дорого, одет (на американский манер), на каждом пальце по кольцу, во рту сигара, шляпа сдвинута назад. Он рассматривал толпу, не снимая руки с портшеза. Странное зрелище!

Я представил себе темнокожих рабов, избалованных маленьких темнокожих мальчиков в тюрбанах, темнокожих кучеров и лакеев, которые удовлетворяли тщеславие людей восемнадцатого века. Этот чернокожий выглядел вызывающе, но никто не обращал на него внимания. У меня возникло необоримое желание подойти к портшезу и вызвать по телефону Питера Чейни[48].

Эдвард Шеперд, по имени которого назван этот небольшой уголок Лондона, был архитектором и строителем, он приложил руку к строительству площадей Гросвенор-сквер и Кавендиш-сквер. Шеперд получил разрешение построить рынок для крупного рогатого скота на месте нынешнего Мэйфера в 1738 году. И каждый май купцы, разносчики товаров, фокусники, актеры, канатоходцы, поводыри танцующих медведей и дрессировщики обезьян собирались вокруг рынка и устраивали ежегодную ярмарку. Так продолжалось многие века — сначала рядом с лепрозорием Святого Иакова, позже рядом с Сент-Джеймским дворцом, затем на Хэймаркете и, в конце концов, в Мэйфере.

Этот некогда совершенно необычный район, чью лебединую песнь так проникновенно явил публике Майкл Арлен, включает улицы между Баркли-сквер и Парк-лейн. Ярмарка проводилась на месте, где ныне Хартфорд-стрит, Керзон-стрит и Шепердс-маркет. Это было бурное и шумное событие, длившееся две недели. Там продавали горячительные напитки, устраивали лотереи, разыгрывали представления, проводили скачки и бои быков, повсюду стояли карусели. В свое время это место было весьма популярно у городской знати, но в целом пользовалось самой дурной славой в Вест-Энде. В 1701 году всеобщее внимание привлек приезд канатоходки по имени Леди Мэри. Говорили, что она дочь итальянского дворянина, которая сбежала с Финлеем, хозяином цирка. В следующем году королева Анна начала кампанию за чистоту нравов и издала указ о поощрении добродетели, который читали в церквях. В том же году Майскую ярмарку посетили констебли, они арестовали одну весьма известную женщину, после чего разъяренная толпа посадила констеблей в загон для овец и забросала обломками кирпичей. Один из констеблей, Джон Купер, умер. В его смерти обвинили мясника из Глостершира, которого незамедлительно повесили в Тайберне. Этот случай вызвал большие волнения, но их быстро подавили. Ярмарку назвали очагом «нарушения общественного порядка» и «рассадником пороков и безбожия». Но ярмарка выжила и сохранила все свои прежние атрибуты: «пьянство, распутство и азартные игры». Так продолжалось до 1750 года, когда влиятельные люди, которые жили на прилегающих улицах, наконец возмутились и упразднили ярмарку.

Сидней Смит однажды заметил, что квартал между Оксфорд-стрит, Пиккадилли, Риджент-стрит и Гайд-парком «заключает в себе больше ума, дарования, не говоря уже о состоятельности и красоте, чем такое же по площади место где-либо еще в мире».

И возможно, так оно и было в недавнем восемнадцатом веке.

6

Лондонские такси, которые столь часто становятся объектом насмешек приезжих американцев, из-за неизменного дизайна получили прозвище «механической извозчичьей кареты». Они так же естественны для современного Лондона, как кэб — для викторианского. Наблюдать кэбы на ипподроме «Эпсом Даунс» во время недели скачек Большого приза не менее странно, чем увидеть какую-нибудь лондонскую достопримечательность, например Грифона, среди сельского пейзажа. Куда бы ни заезжали лондонские такси-кэбы, а иногда они уезжают очень далеко, скажем, в Брайтон, они везут с собой тень столицы.

Водители такси-кэбов — это отдельный народ. Я знаком с ними и восхищаюсь ими уже многие годы. Некоторые из бывалых ездили еще на экипажах, запряженных лошадьми, но их поколение постепенно исчезает. Ритм жизни и война, недостаток бензина, ужасная привычка вешать перчатку над счетчиком, езда с недозволенной скоростью не улучшили ни манеры, ни имидж лондонских водителей такси.

Как-то я случайно встретил старого шофера, который, должно быть, приходился родственником «старине Биллу» Барнсфазера[49]. Я сидел и смотрел на его затылок, на его седеющие волосы, восхищался тем, как он ведет машину, и недоумевал, сколько же ему лет. Я оставил ему большие чаевые, потому что он мне понравился — и потому что он был стар. Он посмотрел на деньги на ладони, улыбнулся, подмигнул мне и сказал:

— Спасибо, шеф. Не часто встретишь славного малого в наши дни, по правде говоря!

Какая неожиданная отсылка к прошлому! Он помнит времена «славных малых», «пижонов» и «шишек»!

— Монетки, — сказал он, продолжая разглядывать деньги. — А знаете, чего бы мне вместо этого, а, шеф? Мне бы бифштекса хорошего да пинту портера.

Затем он наклонился ко мне и высказал все, что думал, о веке, в котором мы живем. Этот старый сноб любил «славных малых», «джентльменов», «истинных джентльменов», которых всегда отличишь от всяких прочих. «Это я вам точно говорю. Но в наши дни водить кэб по Лондону — чтоб мне провалиться, каких только типов не повстречаешь, жуть! Зато раньше…» О, эти прежние времена, когда в твоем распоряжении всегда имелись хороший бифштекс и пинта портера! Что это были за времена, чудесные времена, каких уже больше не будет…

И он уехал прочь.

Вас никогда не интересовало, как водители ориентируются в Лондоне? Не интересовало, почему так редко пассажирам удается озадачить и удивить таксиста? Площадь лондонского столичного округа составляет 699 квадратных миль, водитель знает эту территорию как свои пять пальцев. До того как ему позволят водить такси, он должен сдать труднейший из всех экзаменов, какие только можно вообразить: экзамен по топографии. Экзамен проводится в Отделе общественного транспорта на Ламбет-роуд, экзаменаторами являются полицейские. Заветную лицензию обеспечивают не менее 66 % правильных ответов. До войны из двадцати тысяч желающих успешно сдавали экзамен только пятьсот человек. Неудачник может сдавать экзамен так долго, как выдержит полиция. Я слышал, что один водитель такси получал лицензию три года.

«Знание Лондона» — гласит надпись на двери. Внутри — несколько маленьких комнат, где полицейские разговаривают с не очень счастливыми на вид людьми. Возглавляет экзаменующих старший полицейский офицер. К нему лучше не попадать. У него в голове карта всего Лондона. Он знает все улицы, все учреждения, клубы, театры, памятники, парки. Однажды я спросил, как ему удалось так досконально изучить Лондон.

— Когда я был мальчиком, — ответил полицейский, — мой папа очень интересовался Лондоном и в выходные мы гуляли по городу, милю за милей. Это единственный способ изучить Лондон. Это невозможно сделать на машине. Вы должны ходить пешком. Часто я проходил по сорок миль за день по асфальту, заучивая названия улиц и мысленно составляя карту Лондона.

— Сдал ли вам экзамен хоть один человек с первого раза?

— Нет. Был один, который сдал со второго. Это исключительный случай. У нас был слушатель, сдававший экзамен девяносто восемь раз. Он до сих пор сдает! Мы в него верим. Не хотите ли послушать, как проходит экзамен? Хотите?

Он нажал на звонок. Вошел полисмен.

— Пришлите нам Джона Джонса, — сказал старший полицейский офицер.

Серьезный и явно нервничавший молодой человек зашел в комнату и скромно присел на край стула. Это была его одиннадцатая попытка сдать экзамен.

— А теперь представьте, — сказал полицейский, — что мы находимся около «Хэрродз» и я прошу вас отвезти меня железнодорожную станцию «Ройал-Оук».

Джон Джонс уставился в потолок, как школьник.

— Итак, сэр, я оставляю «Хэрродз» справа, затем Бромптон-роуд, пересекаю Хилл-стрит, Монтпильер-сквер, направо, налево, и на Монтпильер-стрит…

Старший полицейский офицер начал сердиться, шея его напряглась.

— Полагаете, что сначала Монтпильер-стрит?

— Да, сэр, — неуверенно ответил Джон Джонс.

— Дальше, — сказал полицейский.

— Затем, — продолжил Джон Джонс, — я сворачиваю на Кенсингтонский мост, налево к Александра-Гейт, Гайд-парк, Виктория-Гейт; поворачиваю налево, Бейзуотер-роуд, поворачиваю направо, Вестборн-стрит; затем Вестборн-кресент… кресент… кресент…

— Продолжайте!

Бедный Джон Джонс почти увидел, как лицензия исчезает в неизвестном направлении. Он запаниковал. Он посмотрел на потолок, но, к сожалению, не нашел там ответа.

— Глостер-террас, — выпалил он в отчаянии, — затем Постер-Плейс…

— А Глостер-террас переходит в Вестборн-гроув? — строго спросил полицейский.

Джон сдался.

— Я не помню, — сказал он.

— Придете еще раз через две недели, — сказал полицейский. — Возьмите свою карту и учите Лондон. Ходите по нему. Это единственный способ.

В двенадцати комнатах экзаменуемые совершали воображаемые путешествия по Лондону.

— Представим, — говорил инспектор своей жертве, — что я остановил вас у Королевского яхт-клуба на Темзе. Как вы довезете меня до Фулхэмского кладбища?

В следующей комнате обсуждалась еще более грустная поездка.

— Как вы довезете меня от кладбища Бромптон до тюрьмы Уормвуд-Скрабз?

Зато в третьей комнате составляли маршрут повеселей.

— Если я остановил вас у клуба «Сэвидж», как вы довезете меня до центра Фулхэма?

За четвертой дверью обсуждали забавную, но совершенно невероятную поездку.

— Как вы повезете меня из родильного дома в Финсбери-парк-Эмпайр?

Потенциальные водители стояли с несчастным видом, крутили в руках кепки и шляпы, смотрели в потолок, будто надеясь прочитать там правильный ответ.

— Будь я на дороге, я бы смог вас доставить кратчайшим путем. Я помню все кратчайшие пути, но не могу сейчас вспомнить названия! — пытается защититься претендент.

— Хорошо, — отвечает экзаменатор. — Мы верим, что вы знаете кратчайший путь, но если вы не назовете его, я не смогу выдать вам лицензию.

— Но, сэр, если бы я был на дороге…

— Вздор! Приходите через неделю.

Расстроенные и угнетенные, несостоявшиеся водители выходят на Ламбет-роуд.

Конечно, порой кто-нибудь сдает этот экзамен. Тогда он получает лицензию. Затем ему предстоит пройти тест на вождение. Переодетый инспектор — единственный, кому в Лондоне позволяется сидеть рядом с водителем, — подвергает его испытанию. Шофер должен проехать между столбиками. Если он задевает столбик, экзамен провален. Если водитель сдал этот тест успешно, он выезжает в Лондон. Мне предложили прокатиться с только что сдавшим тест таксистом.

Инспектор садится рядом с водителем. Он следит за каждым его движением.

— Поехали, — командует инспектор.

— Куда бы вы хотели поехать? — спросил водитель.

Так никогда не говорят настоящие таксисты.

Инспектор устало улыбнулся.

— Сказал бы: «Куда вам, сэр?» — проворчал инспектор. — Без лишнего подобострастия.

— Лондонская библиотека, — ответил я.

Мы тронулись. Инспектор трижды останавливал водителя и трижды заставлял его сворачивать в переулки.

Когда мы доехали до Сент-Джеймс-сквер, счетчик ничего не показывал. Я видел такое первый раз в жизни.

— Я ваш первый пассажир?

— Да.

Я дал ему пять шиллингов на удачу.

— Надеюсь, — сказал инспектор с какой-то особой важностью, — в дальнейшем вы будете так же удачливы. Сплюньте на удачу. А сейчас отвезите меня в новый Скотланд-Ярд…

У водителей кэбов-такси и водителей лондонских автобусов долгая и любопытная родословная. Первыми, кто стал перевозить людей с одного места на другое, были лодочники с Темзы. В дни, когда дороги были узкими и годились только для вьючных лошадей и людей, которые вели их за поводья, лодочников на Темзе были тысячи. По свидетельству Стоу, во времена Тюдоров на Темзе насчитывалось сорок тысяч лодочников. Скорее всего, это преувеличение, но тем не менее по реке плавало не меньше лодок, чем гондол по каналам Венеции. Неудивительно, что на картинах Каналетто, приехавшего сюда в восемнадцатом веке, Лондон так напоминает Венецию. Странно лишь видеть в итальянском пейзаже купол собора Святого Павла или башни Вестминстерского аббатства.

В одежде лодочников не было единообразия, но они носили повязки на рукаве, как современные таксисты, только вместо нынешнего: «Такси!» то и дело слышалось: «Лодочник!» и «Весла!». Некоторые лодки имели одного гребца, другие — двоих, эти последние шли быстрее, но и поездка стоила в два раза дороже. Лодочники всегда ощущали себя вымирающим видом и были чутки к любым изменениям в привычках столицы.

Во времена Шекспира театры находились на южном берегу реки, что приносило лодочникам хорошие деньги. Когда «Друри-Лейн» и «Ковент-Гарден» перевели на другой берег, лодочники, конечно, расстроились. Их положение еще более ухудшилось с появлением наемных экипажей.

Кажется, первый экипаж появился в Англии в 1555 году у лорда Ратленда. Экипажи, разумеется, были у королевы Марии и у Елизаветы. В роскошный, но отнюдь не комфортабельный экипаж без рессор запрягали шесть серых венгерских лошадей, чьи длинные хвосты были выкрашены в ярко-рыжий цвет. Экипажи, подобно портшезам и зонтикам, сначала считались средством передвижения для изнеженных женщин, и сильные мужчины их избегали. К 1634 году по Стрэнду курсировало 20 наемных экипажей. Во времена Карла II в Лондоне насчитывалось уже шесть тысяч карет и сто двадцать семь наемных экипажей. Возможно, в те времена проблемы с «пробками» на дорогах были еще серьезнее, чем в наши дни.

Джон Тэйлор, «поэт воды», вложил все свое отчаяние в следующие слова: «О, грохочущий, бурлящий, суетливый век!» — и далее в стихах:

Кареты, кэбы, экипажи разъезжают,Достатка нас лишают, обижают, унижают.Стоим растерянно, следим — ужасный сон! —Как наши прибыли уносит колесо.

Любопытной чертой жизни на Темзе была грубая брань, которой никто, даже высокопоставленные и благородные лица, не мог избежать. Любой ступающий на борт лодки обязательно слышал ругательства в свой адрес от лодочника или его пассажиров. По негласному закону полагалось ответить бранью на брань. В 1810 году Малкольм написал, что, «кажется, у Темзы есть свой устав грубости; сыновья Тритона и Нептуна имеют не только свободу, но и лицензию на речь любого рода».

Непопулярные монархи, равно королевы и короли, подвергались словесной атаке, пока королевская барка плыла по реке. Часто насмехались над несчастной Екатериной Браганца. Причинами тому были любовница ее мужа и неспособность королевы родить наследника. Замечания, которые на суше сочли бы словами изменника, на Темзе воспринимались как шутка. До эпохи Ганноверов монархи не обращали особенного внимания на вольности «водной речи», но с приходом к власти этой династии появились попытки укротить ее. Я где-то читал, что Гендель сочинил сюиту «Музыка на воде» по специальному заказу, чтобы заглушить поток брани, который ожидал короля Георга I при первой прогулке по реке.

В литературе много примеров речных перепалок, но классической считается остроумная реплика доктора Джонсона, который, как рассказывает Босуэлл, в ответ на нелицеприятное замечание лодочника по поводу его внешнего вида ответил: «Сэр, ваша жена хоть и делает вид, что держит публичный дом, на самом-то деле занимается скупкой краденого».

Еще одним видом транспорта в старинном Лондоне были портшезы. Среди носильщиков преобладали дюжие ирландцы, зачастую пьяницы; порой они сговаривались с факельщиками и входили в долю с грабителями и разбойниками. Те, кто утверждает, что первые портшезы появились в Лондоне в 1643 году, забывают о жене французского посла, которая в 1603 году весь путь от Эдинбурга до Лондона в кортеже Якова I проехала в кресле. Кресло несли восемь мужчин, по четыре человека в две смены.

Название кресла (sedan-chair) вряд ли связано с французским городом Седан и происходит, по-видимому, от итальянского sedere, что означает «сидеть» (более точного определения этого слова не дает даже Оксфордский словарь английского языка). Видимо, кресло было итальянским по происхождению и обрело популярность во времена Карла I, когда некий сэр Сандерс Дункум получил монополию пользоваться этим креслом на протяжении четырнадцати лет. Хотя считалось позорным и унизительным низводить человека до положения вьючного животного, однако критика никак не влияла на популярность такого вида транспорта. Конечно, человеку, одетому в новый бархатный костюм или белое атласное платье, весьма удобно, не ступая на грязную дорогу, прибывать на прием или в театр прямо в кресле!

Современным водителям такси предшествовали кэбмены и извозчики двухколесных викторианских экипажей. Портшезы были типичны для Лондона восемнадцатого века, а двухколесные экипажи — для викторианского Лондона. «Лондонскими гондолами» называли их романтики того времени. Их изобрел Джозеф Алоизиус Хэнсом, архитектор, родившийся в Йорке в 1803 году. Он хотел разбогатеть на своих «безопасных кэбах», позднее получивших его имя, но что-то пошло не так, и триста фунтов оказались его единственным заработком. Этот чудесный вид транспорта, портшез на колесах, был более удобным, а главное, более быстроходным средством передвижения, нежели четырехколесная карета с кучером.

Когда первые автомобили появились на улицах Лондона (а они приобрели популярность примерно в 1907 году), водили их автомеханики. Эту новую профессию стали осваивать самые молодые, склонные в силу возраста к авантюрам кэбмены. Подобно большинству нововведений, такси, поначалу воспринимавшееся как неудачная шутка, со временем составило серьезную конкуренцию каретам и кэбам и постепенно вытеснило их с лондонских улиц. Таксометр (первоначально его называли «таксаметр») был изобретен в Германии в 1890 году для повозки, запряженной лошадьми. Лондонские извозчики не желали с ними связываться. Многие кэбмены, видимо, люди более современные, нежели немецкие извозчики, признали его удобство. Но именно водители такси сделали счетчики обыденными и незаменимыми для лондонской жизни.

Сегодня, с появлением самолетов, слово «такси» в английском языке даже стало глаголом.

7

Мой друг пишет триллеры, и как-то ему понадобилось проникнуться соответствующей атмосферой, для чего он предложил мне посетить станцию метро «Пиккадилли» после того, как уйдет последний поезд.

Час ночи. Лондон спал или, по крайней мере, должен был спать. Над Пиккадилли нависла усталость. Было много искусственного света и мало людей. Эрос нацелил свою стрелу на тех, для кого любовь была притворством и посмешищем. Полицейский направлялся в сторону Вайн-стрит рука об руку с маленьким человечком с непокрытой головой, который, очевидно, считал себя Геркулесом.

Мы посвистели у закрытых ворот, и нас впустили в экзотический подземный цирк — вестибюль станции. Он пустовал. В витринах восковые женщины выставляли напоказ свои пижамы, ночные рубашки, чулки и предметы нижнего белья перед небольшой группой мужчин с молотками, торчащими из сумок. Работяги раскурили трубки.

— Чтоб мне провалиться! Вот бы моей старухе такое…

— Не боись, еще увидишь!

— Не боись, не увижу! Я ей клипсы подарю.

Восковая женщина пристально и неодобрительно глядела на мужчин; выражению ее лица позавидовали бы многие женщины из плоти и крови.

Мы спустились по неподвижному эскалатору и оказались в одном из самых жутких мест Лондона — на опустевшей подземной станции.

— Это как раз то, что мне нужно, — сказал мой друг. — Представь мою героиню, убегающую от шайки бандитов и выпрыгивающую из последнего поезда на Пиккадилли…

Возможно, из-за того, что станция всегда ассоциируется с толпой, движением, шумом и светом от поезда, с возгласами «Освободите вагон, пожалуйста!» и хлопаньем дверей, тишина пустого зала казалась таинственной, ненормальной. Я всматривался в темный туннель, вслушивался, не идет ли поезд. Обычно приближение поезда ощущается загодя, но сейчас не было ничего, кроме абсолютной, пугающей тишины.

Реклама в час ночи вызывала тошноту. Сама мысль о том, чтобы выпить виски или даже хуже — вермута, поехать в Шотландию, распрощаться с закомплексованностью школьницы, заказать «басс» или «гиннесс», посетить зоопарк, купить обручальные кольца или подписаться на «Панч», казалась в это время суток фантастической до невозможности. Даже самый впечатлительный и поддающийся влиянию человек не смог бы в тот миг поддаться рекламе — разве что ему попались бы на глаза плакаты с одеялами, матрацами, подушками, грелками и предостережениями об опасности ночного голодания.

Делясь впечатлениями, мы прохаживались по платформе и посматривали на невозмутимого уборщика. Он собирал мусор, оставленный пассажирами. Пришли два расклейщика афиш с лестницей, ведром и рулоном бумаги.

— Ток отключили, Билл? — спросил один.

— Проверь, — меланхолично предложил уборщик.

— Пошел ты… — ответил расклейщик афиш, зажигая сигарету.

Каждую ночь после отхода последнего поезда небольшая армия служащих проходит сто семьдесят одну милю под землей и проверяет каждую лампу, диск, провод, сигнал, болт, винт и шпалу. Четырехчасовая проверка, пока весь Лондон спит, — возможно, самое важное дело в ночи. С кожаными рюкзаками за плечами, эти люди собираются на опустевших станциях, стоят на краю платформы и внимательно смотрят на рельсы, ожидая прекращения подачи тока. Иногда им не хватает терпения, и они совершают пробную вылазку, рискуя жизнью.

Бригадир спустился вниз, положил небольшую металлическую колодку на один рельс и предмет, похожий на кукольный домик, — на другой. В кукольном домике мгновенно зажглись двенадцать электрических лапочек — ток еще не отключили.

— Если не ложиться поперек рельсов, с вами будет все в порядке, током не ударит, — объяснил бригадир. — Его скоро отключат.

Вся группа спрыгнула вниз, в опасную зону, и мы последовали за ними. Это так просто, но неприятно — быть храбрым на публике.

— Куда мы идем? — спросил я.

— На Лестер-сквер, — ответили мне, и мы зашагали между поблескивающими рельсами.

По тоннелю пронесся возглас: «Отключили!»

Мы пошли смелее. Рабочие начали постукивать по рельсам.

Прогулка под землей от Пиккадилли к Лестер-сквер — самое кошмарное ночное путешествие, какое можно себе представить. В туннелях зажегся зеленый свет, и рабочие пошли медленнее, будто исследователи в египетской гробнице. Мне сказали, что под землей комары живут круглый год, потому что там постоянно средняя температура. Порой они просыпались и кусали нас, и это посреди зимы!

Неожиданно показалась станция «Лестер-сквер». Горел свет, но не было ни души. Туннели, откуда обычно стремительно вырываются поезда, были пусты. Рабочие походили на крыс.

Мы взобрались на пустую платформу.

— Какие впечатления! — произнес мой друг. — Какая атмосфера!

А я подумал, что когда-нибудь, через тысячу лет, археологи, которые будут вести раскопки на месте станции метро «Лестер-сквер», напишут книгу о поколении, интересовавшемся исключительно спиртным, мылом, пудрой и корсетами.

8

Букинистические ряды Букселлерс-роу давно переехали со Стрэнда и образовали прекрасную сеть букинистических магазинов, которая начинается почти на Тотнэм-Корт-роуд и тянется по обеим сторонам улицы до Лестер-сквер; именно здесь собрана самая большая в мире коллекция букинистических книг на английском языке.

На тротуаре у магазина стоят полки с дешевыми экземплярами, прохожий может самостоятельно брать книги и выбирать нужные ему сколь угодно долго. Внутри хранятся пользующиеся спросом редкие книги. Этим лавочкам присуща особая, одновременно холодная и трогательная атмосфера осиротевших книг, которые ждут, чтобы их купили, прочитали, оценили и поставили на полку рядом с другими. Книги лежат в подвалах, которые тянутся под улицами, громоздятся стопками и шаткими лесенками на всех этажах и даже на мансардах. Удивительно, как эти этажи, полы и стены выдерживают многотонный «мертвый груз».

Тот, кому никогда в жизни не доводилось забывать о времени и еде на Чаринг-Кросс-роуд и в конце дня выходить на улицу с книгами в руках, с книгами, которыми он горд и счастлив обладать, — не испытал одного из самых возвышенных удовольствий, которое дает Лондон. Дорога заполнена машинами. Один поток направляется к Оксфорд-стрит, другой к — Трафальгарской площади. По тротуарам постоянно спешат люди. Критики, читатели, охотники за книгами, книжные гурманы и книжные маньяки стоят спинами ко всему миру — поскольку книги, как и спиртное, могут действовать на мозг, — абсолютно забыв о том, что они находятся не на пустой улице.

Я знаком с Чаринг-Кросс-роуд уже тридцать лет. Я знаю каждый магазин и каждого продавца. Для меня все эти магазины разные, у каждого свои особенности. Есть магазин, в который я зайду в последнюю очередь. Есть магазин, в который я пойду, если мне нужна зарубежная книга. В третий — если хочу купить книгу о Буше, Яне Стене или любом другом современном или старом художнике. Есть магазин, в котором я могу купить книги восемнадцатого века в современном переплете, и магазин, в который зайду, если мне понадобится что-нибудь действительно редкое, от «Циклопедии Пирса» до первого издания Босуэлла.

Я знаю всех продавцов и помню их прежними, еще до того, как они поседели и прибавили в весе. И хотя мы провели бессчетное количество часов за разговорами о книгах, я не могу вспомнить ни одного случая, когда бы я заговорил с другим покупателем книг. Мы, книголюбы, — молчаливая, человеконенавистническая толпа одиноких. Еще я никогда не встречал женщин-библиофилок. Я могу допустить их существование, но, к моему счастью или несчастью, встречать их не доводилось. Женщина заходит в магазин за определенной книгой и тут же выходит из него. Она не проводит целый день в поисках неизвестно чего. В конце концов, я склонен думать, что на самом деле таких женщин попросту не бывает, не считая студенток и молодых леди, листающих книги по балету. А если где-то и бывают, то они молоды и веселы, потому что просто невозможно себе представить особу женского пола в образе пыльного книжного червя с очками на носу, каковыми являются постоянные посетители Чаринг-Кросс-роуд. И конечно, ни одна почтенная дама не будет тратить целый день на поиски неведомо чего.

Думаю, коллекционеры книг согласятся со мной в том, что ни в коем случае не женщины и даже не все мужчины могут быть настоящими компаньонами в охоте за книгами. Если женщина влюблена в охотника за книгами, она с огромным энтузиазмом начнет ему помогать. Она будет подбегать с совершенно неподходящей книгой и говорить: «Я нашла кое-что интересное для тебя, дорогой!» Спустя несколько часов она начнет тосковать, надует губки и, коль скоро любимого библиофила невозможно будет отвлечь, с обиженным видом опустится в ближайшее кресло и погрузится в какой-нибудь роман. Товарищем в нашем деле может стать только мужчина, который ищет книги о бабочках или Византии, в то время как вы — о чем-нибудь другом.

Был такой случай: однажды некий мужчина зашел в магазин и спросил: «Есть ли у вас книга под названием «Рассвет и закат империи Холборна»?» А другой мужчина, в пиджаке для верховой езды, взял мою книгу о Святой Земле (она называлась «По следам Иисуса») и спросил: «У вас есть что-нибудь еще об охоте?»

Большинство продавцов букинистических магазинов могут написать увлекательные романы о своих клиентах. Они все встречались с книжными маньяками, для которых собирательство книг — непреодолимый невроз. Я думаю, они все вспомнят мужчину небольшого роста в потрепанной одежде, который на протяжении многих лет кружил, как ястреб, над книжными полками и однажды был обнаружен мертвым в своем старом доме то ли в Болхэме, то ли в Брикстоне, забитом книгами от погреба до крыши. Полицейским пришлось протискиваться боком между грудами книг. Только холостяк может стать настоящим книжным маньяком. Большинство жен излечивают жертву, когда книги начинают заполнять спальню и ванную. Иногда ловкому собирателю книг удается выбраться на Чаринг-Кросс-роуд без ведома жены.

Я помню, как однажды обратил внимание на горбуна, который рылся в книгах с жадностью коллекционера. Я встретил его в магазине. Все продавцы были с ним знакомы. В конце концов я спросил одного из них об этом горбуне.

«Он живет в пригороде, — ответил мне продавец. — Приезжает в Лондон примерно раз в полгода. Перед тем как уехать, обещает жене, что не купит ни одной книги. Но, как видите, он не может удержаться, потому что был коллекционером многие годы. Как только он приезжает в город, сразу идет на Чаринг-Кросс-роуд. Перед тем как он вернется домой, один из нас помогает ему сделать так, чтобы покупка осталась незаметной для жены. Он снимает пальто, а мы упаковываем книги с обеих сторон его горба. Я сам помогал ему много раз. Удивительно, сколько книг он может унести на спине. Хотя, конечно, с фолиантами ему не справиться…»

Я часто думаю о том, что лучшие места Лондона свободны для посещения и осмотра: Национальная галерея и Британский музей, Гайд-парк и Кенсингтонские сады, плацы смены караула и мосты и набережные Темзы, Бонд-стрит и, конечно, Чаринг-Кросс-роуд. Потерянные для мира, здесь стоят любители книг и листают, ищут и иногда даже находят то, что им нужно. Я люблю вспоминать часы, которые провел здесь, все равно — весенним утром или зимой, не обращая внимания на замерзшие ноги, слыша лишь, как звенит дверной колокольчик, впуская или выпуская очередного посетителя. Но особенно дороги мне те бесконечные вечера, когда при свете лампы поблескивали золотом за стеклами буквы на переплетах.

9

Танцплощадка на Тоттенхэм-корт-роуд сотрясалась от новомодной музыки — если можно так назвать эту абсолютную дисгармонию, — известной как «бибоп». Размеры площадки поражали воображение. Большинство танцующих составляли чернокожие, изгибавшиеся в танце с грацией пантер, причем партнершами у многих были белые девушки. Я разглядел жилистого ямайца, смуглого полинезийца, высоких и более светлых, чем прочие, банту. Наряды некоторых выглядели весьма экстравагантно: американские костюмы с квадратными плечами, коричневые ботинки, яркие галстуки; другие смотрелись бедновато, а третьи — потрепанные и какие-то растерянные, словно попали на Тоттенхэм-корт-роуд прямо с междугороднего автобуса. Зато все они прекрасно знали, как нужно двигаться под эту музыку: партнерши то оказывались от них на расстоянии вытянутой руки, кружились, затейливо перебирали ногами, то вновь подлетали вплотную — и продолжали вертеться и топотать.

Африканская интервенция — нечто для Лондона новое. Чайна-таун уже далеко не тот, что прежде, а африканские кварталы Лондона тянутся от Чаринг-Кросс до Юстона. Считается невежливым называть этих людей «черными» или «неграми», предпочтительнее именовать их «цветными джентльменами».

Полицейский инспектор, с которым я столкнулся на выходе с танцплощадки, сказал мне, что чернокожее население Лондона все увеличивается. Многие из этих «цветных джентльменов» — студенты, попавшие в метрополию стараниями министерства по делам колоний. Некоторые из них — вполне приличные люди, но далеко не все. Кроме того, в городе много нелегальных иммигрантов, в первую очередь из Вест-Индии; после краткого тюремного заключения за нарушение иммиграционного законодательства они оказываются на улице, вынужденные самостоятельно добывать средства к существованию — и, разумеется, чаще всего попадают на «дно».

Инспектор согласился со мной в том, что черный Лондон — нечто неожиданное и неведомое. Сравнивать лондонские «черные» кварталы с нью-йоркским Гарлемом не совсем корректно: ведь здешние цветные — сплошь мужчины, ни о какой семейной жизни не идет и речи. Цветное население Лондона состоит из юношей-студентов, мужчин, числящихся студентами, и нелегальных иммигрантов мужского пола из африканских государств и зависимых территорий.

На танцплощадке я заметил нескольких лощеных типов с сигарами, явно местных вожаков, которых раньше (и позже) встречал в Гайд-парке, где они витийствовали о несправедливости белого мира по отношению к черным. На танцах, как мне показалось, они охотно забывали свои обиды на мир белых.

Я спросил инспектора, много ли преступников среди чернокожих. Его ответ был краток, но весьма выразителен.

— А как по-вашему, министерство по делам колоний понимает, чем рискует? — уточнил я.

— Спросите меня о чем-нибудь другом, — усмехнулся инспектор.

Оглавление книги


Генерация: 0.048. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз