Книга: Лондон. Прогулки по столице мира

Глава седьмая Вестминстерское аббатство

Глава седьмая

Вестминстерское аббатство

Я иду в Вестминстерское аббатство и рассказываю о том, как его реконструировал король Эдуард Исповедник, а потом король Генрих III. Описываю надгробия монархов, Коронационное кресло и монаршие склепы, расположенные под часовней Генриха III. Глава заканчивается описанием византийской базилики, расположенной неподалеку от Виктория-стрит.

1

Последний настоятель Вестминстерского аббатства, доктор богословия де Лабильер, войдет в историю как самоотверженный человек, который отказался покинуть Лондон и свой пост даже во время воздушных налетов. Он вполне мог бы уехать в эвакуацию, и его долго убеждали сделать это, после того как бомба разнесла на куски покои настоятеля. Но он твердо стоял на своем: пока существует аббатство, в нем неотлучно служит настоятель.

Де Лабильера с благодарностью будут вспоминать все посетители аббатства, поскольку именно он распорядился открыть для прихожан западные врата и сделать их, как положено, главным входом в собор. До этого пользовались убогим входом через северный трансепт, где человек, пришедший сюда впервые, тут же терялся среди усыпальниц и надгробий. В те дни, я думаю, тысячи людей так никогда и не сумели добраться до алтарной части.

Незабываемое впечатление производит вид, который открывается перед вами, когда вы проходите в собор через западный вход: узкий неф, колонны и арки, отражающиеся друг в друге, словно музыкальные созвучия. А дальше, в восточной части собора, как заключительный аккорд всего этого величия, виднеется апсида пребистерия, или святая святых, в лучах света, льющегося из фонаря купола и из боковых трансептов.

Мне всегда очень трудно пройти мимо Вестминстерского аббатства. Гораздо больше времени я проводил, бродя по нему без определенной цели или сидя где-нибудь по соседству и разглядывая старые здания. Однажды, придя сюда, я попытался вспомнить, сколько событий произошло здесь на моих глазах с момента окончания войны в 1914 году. Во-первых, я хорошо помню торжественные похороны Неизвестного солдата. Церемония была глубоко прочувствованной и полной исключительного достоинства. Все те, кто потерял своих мужей и сыновей в кровавых жерновах войны, ощутили одно: даже если Неизвестный солдат и не был чьим-то сыном, мужем, братом, — по крайней мере, толика памяти о потерянных близких отныне покоится в самом сердце Лондона, увековеченная в пантеоне нашего народа. Для меня церемония была особенно значимой, поскольку в этот день я приехал из Дувра, куда на моих глазах прибыл эсминец с завернутым в национальный флаг гробом Неизвестного солдата на борту. Это было волнующее переживание — прийти на похороны вместе с королем Георгом V, который в своей фельдмаршальской форме стоял впереди всех присутствующих, в то время как останки обыкновенного английского солдата (кто знал, кто хоть раз встречал его?) хоронили рядом с великими государями и бессмертными героями прошлого.

Еще я помню похороны королевы Александры. Она доживала свои последние дни в Мальборо-хаус, становясь все более хрупкой и тонкой, — маленькая старая леди, пережиток ушедшей эпохи. Глядя на пламя коричневых свечей вокруг ее катафалка, я думал о том, что смотрю на последний отблеск времен, подобных эпохе правления Карла II — короткого периода Реставрации, который в последний раз явил во всем блеске богатство и достоинство аристократии.

Вспоминаю также свадьбу короля Георга VI, а затем и церемонию его коронации, на которой я присутствовал. Вопреки всем законам притяжения я парил в толпе зрителей на галерее над алтарем, глядя вниз, в каменную пропасть, где в сверкании света посреди собора наше прошлое оживало с почти невероятным великолепием. Я никогда не забуду тот миг, когда с короля сняли верхние одежды для помазания. В древние времена государь обнажался до пояса, поэтому и поныне четыре кавалера ордена Подвязки держат над королем балдахин из золотой парчи, чтобы скрыть его от посторонних глаз. Я помню, как архиепископ Кентерберийский приблизился к государю в сопровождении настоятеля аббатства, который держал в руках склянку с елеем и ложку. Я видел, как настоятель налил елей в ложку, архиепископ окунул в него пальцы и, просунув руки в прорези на балдахине, коснулся вначале ладоней короля, его обнаженной груди и затем темени. И из-под балдахина вышел новопомазанный монарх, одетый только в белые атласные бриджи, чулки и рубашку из белого шелка, без каких-либо знаков королевской власти. Он преклонил колена в молитве, пока архиепископ благословлял его на правление. Затем началась сложная церемония коронации: восседая на Коронационном кресле, король в белых одеждах постепенно облачался в монаршие регалии. В конце концов король стал подобен византийскому императору: со скипетром в руке, на пальце горит рубиновое кольцо, которое называют «обручальным кольцом Англии». Вся церемония была проникнута неким священным духом, затрагивала самые глубинные чувства, и я осознал, почему помазанники Божьи и весь народ верит в то, что руки короля обладают сверхъестественной силой и способны одним прикосновением принести исцеление или проклятие.

В церемонии коронации замечательна атмосфера ее подлинности, достоверности. Все присутствующие были в парадных туалетах, но в этом не чувствовалось никакой фальши, ничьи наряды не выглядели маскарадными костюмами. На костюмированном балу, сколь точно костюмы ни копировали бы оригинал, никто не выглядит в них «настоящим» (кроме, может быть, итальянских маскарадов, где люди каким-то образом умудряются в точности походить на своих предков). Но на коронации даже самые разодетые лорды и пэры выглядели как минимум правдоподобно, поскольку большинство из них действительно являлись важными государственными деятелями. Это был как бы внезапный выплеск прошлого в настоящее, и я всегда буду считать коронацию самым замечательным зрелищем, которое я когда-либо видел.

Последней церемонией, на которой я присутствовал в Вестминстерском аббатстве, была свадьба королевы Елизаветы и герцога Эдинбургского, хотя в промежутке между этими событиями государственного значения я десятки раз посещал различные другие церемонии. Думаю, самым печальным зрелищем, которое я наблюдал в аббатстве, была поминальная служба по Невиллу Чемберлену во время войны. Окна собора расколоты взрывами, отопления не было, и члены кабинета во главе с Черчиллем стояли в пальто — дрожащие от холода люди с несчастными лицами… И молитва, казалось, больше относилась ко всеобщему несчастью и страху, чем к покойному. Завершилась церемония уже под вой сирены очередной воздушной тревоги.

Но из всех посещений аббатства мне больше всего запомнилось, как я зашел сюда однажды вечером во время войны, еще до начала воздушных налетов. Было ужасно холодно: стоял конец января 1940 года. Случилось так, что я проходил мимо (уже ввели затемнение, и на улице не было ни единого лучика света) и остановился, пораженный величественностью готического силуэта на фоне ночного неба. Я слышал, что весь персонал аббатства — все высшие чины, духовенство и рядовые служители — объединились в стремлении защитить и сохранить собор в случае воздушных налетов. Вспомнив об этом, я решил зайти и посмотреть, что происходит внутри. Мне было приятно узнать, что мой старый друг, мистер Т. Хеброн, архивариус, стал начальником противовоздушной обороны. Под его руководством находилось двадцать семь служителей, тридцать шесть пожарных и четырнадцать человек для оказания первой медицинской помощи. Около сотни людей жили в аббатстве или неподалеку от него и проводили все свои дни в заботе о нем: настоятель, каноники, хористы, служители, архивариус и его штат, заведующий строительно-реставрационными работами и его подчиненные. Все эти люди зачастую даже не были знакомы друг с другом в мирное время, а сейчас сплотились в единую общину перед лицом опасности, нависшей над собором, как будто он снова превратился в отделенный от внешнего мира неприступный монастырь под началом отца-настоятеля. Было очевидно, что, если в собор попадет бомба или возникнет пожар, защитить здание смогут только те, кто хорошо знаком с его особенностями и запутанным внутренним расположением. Обычные пожарные или рабочие не смогли бы оказать нужную помощь.

Пока Хеброн объяснял мне, какие меры были предприняты, к нам подошел служитель с посланием от настоятеля — тот желал меня видеть. При свете электрического фонарика (без него невозможно было бы найти дорогу в неосвещенном соборе) я прошел через Иерусалимский зал к дому настоятеля, красивому старому зданию, где раньше жил аббат. Войдя к настоятелю, я увидел доктора де Лабильера, сидящего за письменным столом в окружении огромного количества книг. Мы успели о многом поговорить, обсудили опасность, грозящую собору. Я сказал ему, что мне хотелось бы побродить по собору во время затемнения и узнать, как он выглядит сейчас, на военном положении.

Настоятель провел меня через несколько коридоров и переходов, и, войдя в очередную дверь, мы вдруг оказались в холодном пустом зале. Я понятия не имел, где мы находимся, но чувствовал движение воздуха в каком-то огромном помещении.

— Мы сейчас возле скамьи епископа Ислипа, — пояснил настоятель. — Здесь часто сидела королева Виктория.

Внизу под нами, в непроглядной темноте почудилось какое-то движение.

— Это пожарные, — объяснил де Лабильер. Я знал, что мы находимся над главным нефом собора, и спросил настоятеля, где могила Неизвестного солдата. Тот наклонился и крикнул в темноту:

— Зажгите фонарь около могилы Неизвестного солдата!

Едва различимые фигуры зажгли карманные фонарики и сделали пару шагов вперед. Два луча света на мгновение затерялись в пространстве между чернеющими колоннами нефа, растворяясь во тьме возле трифориума, а затем скрестились, высветив бордюр из красных цветов, окаймлявших могилу.

Я спустился вниз, и Хеброн провел меня по собору. Мало кто, кроме служителей и работников аббатства, бывал здесь после наступления темноты. Собор производил невыразимо жуткое впечатление, когда мы шли с карманными фонариками: их лучи скользили по известным могилам и надгробиям, некоторые были погребены под завалами мешков с песком. На дежурстве в ту ночь было шестеро пожарных. Один из них, видимо новенький, сказал мне: «Меня все время пугают скамьи: они то и дело трещат, и треск раздается в тишине как пистолетный выстрел — поневоле подпрыгнешь от ужаса». Несколько раз за ночь двое пожарных поднимаются по каменной винтовой лестнице в трифориум и звонят по телефону дежурным внизу, сообщая, все ли в порядке. Чтобы облегчить доступ в верхние помещения собора, над западным входом соорудили помост, соединявший северную часть трифориума с южной.

Мы тоже поднялись по винтовой лестнице наверх, робко, будто по краю пропасти, прошли на цыпочках по трифориуму и посветили своими фонариками вниз, в чернильную тьму главного нефа. Висящие там асбестовые пожарные костюмы с огромными черными щитками, похожими на черепа, казались настоящими привидениями. В аббатстве не любят историй о призраках, но после настойчивых расспросов можно услышать неохотный рассказ о том, что иногда даже рабочие, не обладающие живым воображением, видят здесь странные вещи. В последний раз в соборе заметили привидение в канун свадьбы нынешних короля и королевы. Оно стояло на коленях перед украшенным к свадьбе алтарем, облаченное в коричневое одеяние. Видение было настолько реальным, что запертый на все засовы собор даже обыскали, думая, что кого-то случайно закрыли внутри. Но никого так и не обнаружили.

Спустившись обратно, мы направились в сводчатый подвал, где перед нами открылось необычное зрелище. В этом маленьком каменном зале была всего одна колонна, из центра которой расходились шестнадцать ребер, поддерживающих основание Капитулярия. Здесь были заботливо сложены облачения для завтрашней службы — красивые одеяния из сверкающей парчи, прошитой серебряными и золотыми нитями, — а рядом с ними, на четырех табуретах, с чисто военной аккуратностью разложены четыре комплекта снаряжения для пожарных: резиновые сапоги, защитные костюмы, противогазы и каски. На редкость неуместное соседство, такого еще никто нигде не видел, особенно в Вестминстерском аббатстве! Мы видели снаряжение и в дарохранительнице, а затем, пройдя в норманнскую крипту, мы обнаружили, что все помещение превращено в госпиталь, где ряды коек ожидали появления первых жертв бомбардировок. Все это напоминало кельи монахов, и отвечали за порядок в госпитале две женщины — жена одного из каноников и супруга органиста. Проявив чуткость, они переместили из крипты огромную горгулью и большой каменный гроб, справедливо рассудив, что им не стоит оставаться на глазах у больных и раненых. Мое путешествие по аббатству закончилось в бомбоубежище, снабженном автономной установкой для фильтрации воздуха.

На ощупь пробираясь к почти невидимому в темноте омнибусу, я вспоминал, сколько же странных событий произошло в Вестминстерском аббатстве за девять столетий его существования! Он видел и тела мертвых королей, которые лежали обнаженными по пояс в мерцании погребальных свечей, и королеву Елизавету, которая скрылась в соборе от своих врагов и сидела на связке камышей, «потрясенная и отчаявшаяся, в полном одиночестве». На протяжении веков Вестминстер видел роскошь, благородство и благочестие вместе с алчностью, завистью и вероломством. Здесь однажды произошло даже убийство.

Но во время войны с собором случилось нечто совершенно новое, нечто такое, чего ни король, ни настоятель не могли бы даже себе представить. Мы называем это МПО, то есть мерами противовоздушной обороны, — или нашим печальным вкладом в историю.

В следующий раз я посетил собор 17 мая 1941 года, через несколько дней после того, как в него попал снаряд и полностью разрушил покои настоятеля. В тот день я записал в своем дневнике следующее. «Я пришел в Вестминстер, чтобы посмотреть на разрушения, и мне было ужасно неловко, когда я столкнулся с настоятелем. Я знал, что он потерял все, что имел, и мне было трудно выразить ему свои соболезнования. Однако он оживлен и настроен вполне оптимистично. «Пойдемте, я покажу вам, что осталось от моего жилья», — сказал он. Из кельи архивариуса мы поднялись по лестнице наверх, прошли через Иерусалимский зал, оставшийся неповрежденным, а затем — там, где раньше находились красочно отделанные деревянными панелями помещения, — перед нами разверзлась бездна под открытым небом, заваленная обугленными балками и досками. Настоятель сказал мне, что он потерял все, кроме одежды, которая была на нем в тот день, — к счастью, во время бомбежки сам он укрылся в бомбоубежище. От покоев настоятеля осталось только две спальни со всем содержимым. Мы прошли в одну из этих комнат: там сидела жена настоятеля в меховом пальто, а молодой человек, его сын, стоял рядом в солдатской форме с винтовкой без затвора в руках. Юноша сообщил нам, что был в увольнительной и теперь вместе с другими вещами лишился снаряжения. Как образцовый солдат, он по приезде снял затвор со своей винтовки и положил в сейф. В результате пожара тот превратился в бесформенный комок металла.

Настоятель указал на полку, где стояли шесть или семь книг.

— Все, что осталось от моей библиотеки, — прокомментировал он. — Я, наверное, единственный настоятель Вестминстера, у которого теперь нет ни Библии, ни молитвенника. Зато уцелело вот это. — Он вынул коричневый томик и показал мне: это была моя собственная книга «Сердце Лондона».

— Жаль, что на ее месте не оказалось ничего более ценного, — сказал я в ответ.

Ужасно было видеть ученого, который потерял всю свою библиотеку. Просто не найти слов для сочувствия и утешения.

С большим мужеством настоятель и его жена продолжали жить в двух комнатах, оставшихся в их распоряжении. Когда на следующий день аббатство посетили король с королевой, они долго убеждали настоятеля покинуть Лондон и уехать в Виндзор, но тот не хотел ничего слышать. «Пока стоит Вестминстерское аббатство, в нем должен жить и работать его настоятель», — сказал он…

После визита к настоятелю Хеброн провел меня по аббатству. Собор остался цел, пострадал только фонарь купола. Из-за зажигательной бомбы начался пожар, расплавленный свинец и обломки обрушились вниз, на то самое место, где происходила коронация государя. К большому счастью, повреждения оказались незначительными, служители убрали обломки и соорудили временный алтарь в конце нефа, так что вскоре собор снова должны были открыть для прихожан. Хеброн указал на устрашающие гипсовые статуи Гладстона, Дизраэли и других политиков, которые, казалось, в ужасе и возмущении столпились вокруг обломков, грозно глядя на них. «А этим все нипочем, правда же?» — заметил Хеброн. И не поспоришь! Их как будто защитила неуязвимая викторианская добродетель. «Интересно, как организовал бы бомбардировку Гладстон?» — отозвался я. «Да, интересно», — улыбнулся Хеброн».

2

Воображаемое путешествие в далекое прошлое, которое совершают посетители Вестминстера, страшно утомительно. Глядя на толпы экскурсантов, следующих за своими гидами и внимающих бесконечному перечислению дат и имен, мне становится любопытно, какая часть всей этой информации запомнится или будет хотя бы понята слушателями. История может быть самым скучным предметом, а может — и самым захватывающим. В детстве я ненавидел историю, но с возрастом невольно увлекся. Жаль, что нет какого-нибудь волшебного заклинания, чтобы сделать каждое посещение Вестминстерского аббатства увлекательным и волнующим для всех посетителей, большинство из которых притягивает сюда некое неведомое очарование собора.

История аббатства на самом деле очень проста, но она насчитывает тринадцать столетий. Начинается она в незапамятные времена, в легендарную эпоху, когда для поклонения Господу монахи искали самые уединенные уголки мира и однажды появились в гуще ежевичных зарослей на маленьком островке Торни у берегов Темзы. Здесь они построили церковь, которая впоследствии стала центром Вестминстерского аббатства.

В то время англо-саксонская столица была хорошо видна отсюда — Лондон стоял на холме позади стены Адриана, возведенной римлянами. Англия была наполовину языческой, наполовину христианской страной. Римские миссионеры обращали в христианство неотесанных и грязных королей под могучими английскими дубами и крестили их водой из священных источников. Иногда эти правители до конца своих дней оставались приверженцами христианской веры, а иногда возвращались к своим языческим богам. По уровню развития они находились в таком же варварском младенчестве, что и остальные дикие племена. Первый епископ Лондона, Меллит, был римским миссионером. Его изгнали из города сыновья прежнего правителя, которые вновь вернулись в язычество и не собирались становиться христианами, но хотели захватить белый хлеб, предназначенный для евхаристии. Их приводило в бешенство, что епископ раздает этот вкусный хлеб обычным людям, а им ничего не достается. В результате епископу пришлось покинуть Лондон. Я думаю, нечто похожее частенько происходит в наши дни с африканскими миссионерами.

Монахи Торни, и в то время, и позже, сочиняли полезные истории, которые в эпоху невинности считались чем-то вроде охранных заклятий. Сейчас мы читаем эти легенды и думаем, до чего же они очаровательны, но в них было и нечто такое, что ныне ускользает от нашего внимания. Одна из историй повествует о том, как однажды ночью накануне того дня, когда должны были освящать церковь на острове Торни, рыбак по имени Эдрик как всегда отправился на реку ставить сети. Подойдя к тому месту, которое мы сейчас называем набережной Ламбет, он повстречал незнакомца в чужеземном платье. Тот попросил перевезти его через реку. Оказавшись на другом берегу, незнакомец подошел к новой церкви, и она вдруг засияла в ночи нездешним светом. Охваченный благоговейным страхом рыбак замер в своей лодке, глядя, как над церковью летают ангелы. Вернувшись к лодке, незнакомец признался, что он — святой Петр и своими руками освятил эту церковь. Утром на остров прибыл епископ Лондонский, чтобы провести церемонию освящения, но, увидев распятие и услышав эту невероятную историю, он понял: церковь уже освятил тот, кто выше любого епископа.

Таким образом новая церковь получила благословение свыше и была окружена атмосферой сверхъестественной святости. Монахи подали прошение вывести церковь из-под власти лондонской епархии и получить для нее особый статус. Прошение было удовлетворено, и церковь Святого Петра получила независимость с самых первых дней своего существования. Она никогда не подчинялась епископу Лондонскому. Ни один архиепископ или епископ не мог внести сюда свой посох без разрешения аббата или настоятеля — это разрешалось только во время коронации государя. Аббат или, впоследствии, настоятель аббатства подчинялись только королю. Поэтому Вестминстер и поныне остается маленьким независимым священным островком посреди Лондона.

Поскольку легенда о пришествии святого Петра относится к первой церкви на острове Торни, а не к более позднему периоду, как думают некоторые, значит, монахи обладали замечательным инстинктом выживания. И если правда, что Бог помогает тем, кто помогает сам себе, их процветание было обеспечено.

Монастырь Вестминстер возник во времена правления Эдуарда Исповедника, около 1042 года. Судьба предопределила королю Эдуарду быть основателем монастыря, и его останки являются таким же, если не более драгоценным достоянием аббатства, как и история о встрече рыбака со святым Петром.

Почти наверняка король Эдуард был альбиносом: у него были совершенно белые волосы, прозрачная кожа и длинные и тонкие пальцы, которые, по поверью, приносили исцеление страждущим. Поэтому современникам он казался каким-то необыкновенным существом, непохожим на обычных людей. Эдуард был очень религиозным и набожным человеком. Он мог подолгу сидеть неподвижно в полном молчании, а то вдруг разражался приводящим в замешательство смехом. С другой стороны, он часто впадал в ярость, бывал язвителен и даже жесток.

Прежде чем взойти на престол, Эдуард дал обет совершить паломничество в Рим. Став королем, он осознал, что не сможет выполнить свою клятву, и послал делегацию к папе римскому с просьбой об отпущении грехов. Папа согласился дать свое прощение, если Эдуард перестроит заново монастырь Святого Петра. Эта великая миссия стала главной целью короля в последующие годы. Эдуард был наполовину англичанином, наполовину норманном, а все его симпатии были целиком на стороне Европы. Он окружил себя фаворитами-норманнами и назначил норманнов на все высшие государственные должности: сам того не подозревая, Эдуард постепенно готовил почву для прихода Вильгельма Завоевателя. Поэтому вполне естественно, что когда король решил построить большой храм, он впервые принес в Англию массивные и величественные формы романской архитектуры, которая была так популярна по другую сторону Канала.

Чтобы представить себе, как выглядел Вестминстерский собор во времена Эдуарда Исповедника, стоит вспомнить собор в Дарэме, часовню Святого Иоанна в Тауэре и церковь Святого Варфоломея в Смитфилде. Собор был почти так же велик, как сегодня, и в те времена это было самое большое здание во всей Англии. На его постройку ушло двадцать лет, и считалось, что он будет стоять вечно. Саксонские церкви строились в стиле кельтских церквей Шотландии и Ирландии и в основном походили на небольшие каменные сараи с соломенной крышей, поэтому саксы потрясенно взирали на новое аббатство как на что-то колоссальное и чуждое их культуре.

Окончание строительства собора в 1065 году собирались приурочить к Святкам. Эдуард был болен. Несколько дней он пролежал в постели, затем наступило временное улучшение, но в конце концов король скончался. Ужас пронесся по всей Англии в связи с известием о его смерти; не было ли в нем первых проблесков того благоговейного страха и почитания, которое впоследствии переросло в настоящий культ Эдуарда Исповедника?

Из Лондона и всех окрестных деревень народ стал толпами стекаться к новому белоснежному зданию собора Святого Петра, чтобы поглядеть на тело короля, лежащее перед высоким алтарем, в сверкании сотен свечей, с короной на груди, в полном парадном облачении, с золотым распятием на шее и кольцом пилигрима на тонкой прозрачной руке. Пока Эдуард лежал на смертном одре в Вестминстере, его преемник, Гарольд, был спешно коронован, неизвестно — в аббатстве или в соборе Святого Павла. Но когда настало Рождество, уже Гарольд лежал в саване мертвеца, а Вильгельм Завоеватель короновал себя в Вестминстере прямо над могилой основателя храма.

С этого момента все короли Англии, кроме Эдуарда V и Эдуарда VIII, проходили коронацию и церемонию помазания в Вестминстерском аббатстве. И хотя собор был построен во славу святого Петра, он увековечил имя Эдуарда Исповедника, и гробница Эдуарда стала сердцем и душой храма с тех давних пор и до наших дней. Только это место во всей Англии и сохранилось до сегодняшнего дня из всех святынь, с которыми в Средневековье случались разные чудеса.

Будучи при жизни чудаковатым, ненадежным, ребячливым и не очень умным человеком, Эдуард Исповедник после смерти стал символом Англии. Возможно, это случилось потому, что саксы поначалу очень страдали под гнетом чужеземной власти, они все чаще вспоминали свою жизнь при святом Эдуарде и называли те дни «старыми добрыми временами», окружая период его царствования ореолом «золотого века». А причина была всего лишь в несчастливой эпохе, которую принес с собой преемник Эдуарда. Норманны же, вместо того чтобы искоренить саму память об Эдуарде, сохранили ее из соображений династической преемственности — победители и побежденные обменялись символическим рукопожатием над могилой Эдуарда.

Все короли Англии так или иначе пытались установить некую связь между собой и святым саксонским предшественником. В самый торжественный момент своей жизни, во время коронации и помазания на власть, по обряду они на несколько мгновений присваивали себе бережно хранимые реликвии — предметы одежды Эдуарда. На плечи нового государя накидывали старинную мантию Исповедника. Плантагенеты, стоя босиком в огромном соборе, надевали, как говорят, античные котурны или штаны Эдуарда, а также его башмаки. Если волосы короля взъерошивались во время помазания, их причесывали гребнем Эдуарда. И в завершение на чело нового государя опускался старинный золотой венец, некогда увенчавший Эдуарда Исповедника.

Облаченные в старинные одеяния саксонских времен, государи каждой новой эпохи после церемонии коронации направлялись в усыпальницу Эдуарда, там с них торжественно снимали все эти одежды, оставляя их на алтаре. Затем, уже в новом современном платье, держа в руках только скипетр (который после коронационных торжеств полагалось возвратить аббату Вестминстера), они направлялись во дворец, все еще под впечатлением удивительной встречи с прошлым.

Культ Эдуарда Исповедника был явлением национального и династического масштаба, и в нем мы видим зачатки нашей будущей истории. Уже одно то, что Эдуард в свое время на равных соперничал по значимости со святым Петром, само по себе достаточно фантастично. Мало того, со временем, в самый расцвет Средневековья, его торжественно канонизировали как национального святого, а останки перенесли и поместили рядом с мощами святого Георгия. Легенда об Эдуарде оказалась настолько могущественной, что даже сегодня, хоть мы и нечасто задумываемся о таких вещах, мы ни за что не согласимся расстаться с образом Эдуарда Исповедника — доброго бородатого английского патриарха. В современном сознании этот образ значительно более притягателен, чем официальный национальный святой, который всего лишь сразил дракона.

Тело Эдуарда видели еще как минимум трижды после погребения, и дважды его останки были потревожены в течение веков. Впервые это произошло в 1098 году, почти тридцать лет спустя после его смерти, когда Генрих I распорядился вскрыть гробницу, чтобы убедиться в нетленности останков короля. Говорят, Эдуард казался просто спящим. Епископ Гандальв вынул из белой бороды короля один длинный прозрачный волос.

Во второй раз Эдуарда видели после его канонизации в 1161 году, почти сто лет спустя после погребения. На этот раз гробницу вскрыли в присутствии Генриха II и Томаса Бекета. Церемония проходила в темную октябрьскую полночь, и при свете свечей и факелов король и священнослужители с благоговением взирали на спокойное лицо Эдуарда. Он лежал в короне и в том же полном облачении, в котором был похоронен. В тот раз его переодели в новое одеяние и сняли с пальца коронационный перстень.

В последний раз Эдуарда видели спустя еще сто шесть лет, через два века после смерти, причем вокруг его гробницы к тому моменту все изменилось до неузнаваемости. Массивное аббатство в норманнском стиле исчезло с лица земли. Генрих III построил на его месте новое аббатство — то, которое мы видим сегодня. И вновь перед глазами потомков, столь же далеких от него, как мы сейчас далеки от битвы при Куллодене[26], саксонский король увидел свет, и его останки были перенесены на то место, где они покоятся до сего дня.

В период Реформации, во времена правления Генриха VIII, их снова переместили, но когда на престол взошла Мария, она возвратила останки обратно в усыпальницу. В последний раз гробницу короля потревожили при самых экстраординарных обстоятельствах. Эту историю Яков II поведал Джону Ивлину, и ее можно найти в «Дневнике» Ивлина — запись от 16 сентября 1685 года. Король сказал, что, когда разбирали помост после его коронации в аббатстве, один из хористов увидел отверстие в могиле Эдуарда и сунул туда руку. Он нащупал там кости, а среди них что-то твердое и металлическое. Это оказалось усыпанное драгоценными камнями золотое распятие на цепи.

Осознав, что держит в руках драгоценную священную реликвию, хорист испугался и сунул распятие обратно в отверстие. Потом уже, спустя некоторое время, ему пришло в голову, что кто-нибудь другой может прийти и украсть сокровище. Поэтому при первом же удобном случае хорист вернулся в собор, забрал распятие и показал архиепископу Йоркскому. В конце концов реликвия попала к Якову II в Уайтхолл, и король решил оставить ее у себя.

Согласно описанию, изданному в 1688 году, распятие выглядело как украшенный эмалью и драгоценными камнями реликварий в византийском стиле. Длина креста составляла 4 дюйма, на одной стороне — эмаль с изображением Крестных мук, а на другой — бенедиктинец в монашеском одеянии. Цепь с продолговатыми звеньями насчитывала 24 дюйма в длину и крепилась к кресту с помощью круглой золотой головки, по краям которой свисало шесть золотых бусин.

Как известно, Якова ограбили в деревушке Февершем, когда он в первый раз пытался бежать из Англии, и более всего его расстроила потеря драгоценного распятия. Что же сталось с реликвией Эдуарда Исповедника потом? Никто не знает. Может быть, грабители переплавили его или уничтожили, а может, кто-то хранит его у себя по сей день. Неудивительно, что иногда так трудно пройти мимо какой-нибудь антикварной лавки… Но разве возможно, чтобы кто-нибудь сумел отыскать распятие, некогда лежавшее в могиле святого Эдуарда, а затем украденное у короля Англии на постоялом дворе, целых шесть столетий спустя?

3

Генрих III, который велел снести огромный норманнский монастырь Эдуарда Исповедника, а затем построил на его месте новое здание Вестминстерского аббатства, был одним из самых неумеренных транжир среди английских монархов. Ему умело помогала такая же расточительная, но при этом очаровательная и элегантная королева Элеонора Прованская, еще более искусная в придумывании новых налогов, чем ее муж. Однако Генрих был очень умен и отличался хорошим вкусом в архитектуре. Он также был, возможно, самым большим поклонником искусства из всех государей, когда-либо занимавших английский престол.

Генрих III был среднего роста и крепкого телосложения. У него был любопытный дефект внешности: одно веко всегда полуопущено и частично закрывало глаз. Эта черта оказалась наследственной и передалась его старшему сыну, Эдуарду I. Генрих так сильно обожал свою жену, что готов был опекать и всех ее ненасытных родственников. При этом король отличался большой набожностью. Во время официального визита во Францию Генрих столь часто и так подолгу задерживался в пути, чтобы послушать мессу в придорожной церкви, что Людовик Святой, отчаявшись ускорить продвижение своего гостя, велел закрыть все церкви и соборы.

Генрих III жил в замечательную историческую эпоху, он был современником Данте, святого Франциска, святого Доминика, Роджера Бэкона, Бонавентуры и Дунса Скота. В это время архитектура, оторвавшись от массивных норманнских корней, будто обрела крылья. В период правления Генриха строились изысканные, утонченные церкви. Большая часть таланта, мастерства и изобретательности, которая сейчас распыляется среди тысяч профессионалов и специальностей, была целиком сосредоточена во власти Церкви. Сегодня, когда люди смотрят на Вестминстерский собор или на другое подобное здание, они часто произносят расхожую фразу: «И как же в те времена можно было построить такое?» Но следует помнить, что большая часть общей гениальности нации тогда вкладывалась именно в строительство церквей и соборов.

В ту эпоху люди начали больше задумываться о благоустройстве своей родины и своего дома. Уже угасали огни крестовых походов, Европа перестала растрачивать огромное количество энергии на завоевание Палестины. Начал зарождаться новый социальный класс. Говорят, что во времена правления Генриха III в Оксфорде собралось пятнадцать тысяч ученых мужей, которые жили где и как придется. Узнав об этом, лорд-канцлер Генриха велел основать колледж Мертон, где ученые и студенты могли жить и продолжать свое образование. Так зародилась образовательная система колледжей и университетов.

Очевидно, что это время можно считать переходным периодом в истории Англии. Состоялось рождение нового мира, в котором далеко не последнюю роль играло Вестминстерское аббатство. Забавно, что Генриху III — сыну Иоанна Безземельного, отлученного от церкви за свои злодеяния, — суждено было стать благочестивым орудием в руках судьбы. Самым большим грехом Генриха в глазах современников была его неуемная страсть к чужестранцам. И тем не менее, поскольку пути Господни неисповедимы, именно он стал создателем национальной святыни Англии. И хотя сам он об этом и не подозревал, Генрих III был первым по-настоящему английским монархом.

Генрих бесконечно почитал Эдуарда Исповедника и даже назвал в его честь своего старшего сына, с которого началась длинная династическая ветвь Эдуардов. Также Генрих был первым государем, который искренне гордился своим происхождением от саксонского святого, а не просто проявлял почтение к предку из соображений государственного патриотизма. Все это было знамением — настолько очевидным сейчас и настолько подспудным тогда, — возвещавшим рождение Англии. И ныне кажется почти реальным то, что сам Эдуард Исповедник назначил день и час этого великого события и сам выбрал человека, который должен был исполнить эту миссию. Когда Эдуард лежал на смертном одре перед самым началом норманнского завоевания, он говорил о «ветви, которая будет привита на зеленом древе». Всем, кто окружал его в ту минуту, эти слова показались бредом умирающего, но, возможно, это было пророчество, предсказание будущего союза саксов и норманнов, от которого родилось прекрасное дитя — Англия.

Есть интересный факт, характеризующий положение дел в Англии со времен норманнского завоевания и до прихода к власти Генриха III, — когда был разрушен норманнский монастырь в Вестминстере, в нем не было ни одной королевской усыпальницы, хотя он простоял почти два столетия. Вильгельм Завоеватель был похоронен в Каэне, в Нормандии, Вильгельм Рыжий — в Винчестере, Генрих I — в Рединге, Стефан — в Февершеме, Генрих II и Ричард I — в Фонтевро, во Франции, а Иоанн — в Вустере.

Когда Генрих III начал сносить массивное аббатство Эдуарда Исповедника в 1245 году, ему было тридцать восемь лет, и только 24 года спустя, когда ему уже исполнилось шестьдесят два, здание собора было почти закончено (за исключением западной части нефа) и Генрих смог наконец насладиться видом своего детища. Все двадцать четыре года, пока велось строительство, король лично следил за ходом работ. Он взбирался на леса и обсуждал планы и чертежи с мастером Генри, архитектором, с Джоном из Глостера, а затем с Робертом из Беверли, который пришел на смену Джону. Таким образом король создавал достойную, по его мнению, усыпальницу для Эдуарда Исповедника, на которого он сам был столь во многом похож, а также мавзолей дома Плантагенетов. Что бы сказал Генрих III, сумей он предвидеть тот день, когда не только Плантагенеты, но и Тюдоры, Стюарты и Ганноверы соберутся вокруг могилы короля Эдуарда? Если бы он только мог знать, что впоследствии все лучшие английские умы, мастера искусства и выдающиеся люди страны: поэты, художники, музыканты, писатели, политические деятели и ученые будут восхищаться его творением. Что придет день, когда паломники со всего мира придут сюда, чтобы постоять несколько минут в здании, где сосредоточен самый дух английского народа.

В октябре 1269 года на плечах короля, его брата и сыновей новый гроб с телом Эдуарда Исповедника перенесли в великолепную усыпальницу. Три года спустя Генрих III скончался и его похоронили в старом гробу Эдуарда перед высоким алтарем. И еще некоторое время оба основателя Вестминстерского аббатства лежали бок о бок под сенью великого собора.

4

Недавно мне пришлось показывать Вестминстерское аббатство знакомому иностранцу. Вскоре я выяснил, что этот человек не имеет никакого представления об английской истории. Будучи гражданином ЮАР, он многое знал о многочисленных и второстепенных правителях из региона мыса Доброй Надежды и южно-африканской провинции Наталь периода девятнадцатого века, но практически не имел представления о великих мировых общественно-политических движениях и их основоположниках.

Поэтому сложно было решить, как показывать ему аббатство, правильно расставив при этом акценты. Я подумал, что лучше всего рассказать об истории возникновения монастыря, о святом Эдуарде, о Генрихе III, и постарался сделать это как можно интереснее. Приехав в аббатство, мы осмотрели могилу Неизвестного солдата и часовню возле нее, которая служит напоминанием о трагических событиях нашего времени — о гибели на войне миллиона молодых британцев; затем долго стояли, восхищаясь потрясающим видом от центрального нефа собора до его восточного окончания. Гость обрадовал меня, сказав, что это одно из самых прекрасных зданий, которые он когда-либо видел.

Я обратил его внимание на то, что замечают немногие, — западная оконечность нефа, где мы стояли, построена на два века позже, чем восточная часть, однако более ранний стиль архитектуры так точно скопирован, что трудно различить, где заканчивается работа времен Генриха III и начинается уже принадлежащая эпохе Ричарда II и Генриха V. Необычно здесь то, что строители более позднего времени работали не в том стиле, который был в моде, а намеренно копировали архитектуру прежних дней.

Потом мы направились к усыпальнице святого Эдуарда. Здесь я попросил своего друга обратить внимание, что гробница Эдуарда Исповедника располагается в центре придела, в окружении всех монархов Плантагенетов со времен Генриха III, за исключением двоих, похороненных в другом месте. Затем я отметил удивительный вид самого надгробия. Ничего подобного не существовало в аббатстве, да и во всей Англии. У него был настолько иноземный облик, как если бы это был памятник византийскому императору или Саладину, восточный стиль подчеркивался азиатским ковром, подвешенным над надгробием и маскирующим деревянное основание. Захоронение, не отличающиеся от тех, которые Эдуард Исповедник, должно быть, видел в древних мечетях в Турции.

Пока мы все это рассматривали, подошли две женщины и молодой человек, который хорошо поставленным голосом гида произнес, к моему удивлению: «Теперь полюбуйтесь надгробием Эдуарда Исповедника, которое настолько великолепно, что не нуждается в комментариях. Этот шедевр англосаксонского искусства…»

Однако, сказал я про себя, это столь естественно — ошибочно считать средневековый византийский шедевр англосаксонским. Искусство к англосаксам шло с Востока. Насколько же молодой человек был прав и в то же время ошибался!

Не случайно создается впечатление, будто эта жемчужина византийского стиля просто перенесена с того места, где она изначально находилась, откуда-нибудь из средневекового Рима или Константинополя. Аббат Варэ, находившийся в Риме, когда строительство церкви приближалось к концу, вернулся в Англию с итальянскими рабочими, среди которых был Петер из семьи Космата, мастер по мозаике. Мы никогда не узнаем, попросил ли Генрих III аббата найти иностранного художника, который сумеет спроектировать усыпальницу духовного отца, или же сам аббат, побывав в церквях Святого Клемента, Святой Пракседы и Святой Пуденцианы, был так вдохновлен мозаикой, что его энтузиазм убедил короля нанять итальянцев. Но существует странный факт: по прошествии двадцати лет, познакомившись с лучшим в современной французской церковной архитектуре, Генрих III решил поместить главную драгоценность, для восхваления которой предназначалось величественное сооружение, внутри сокровищницы, столь же поразительной, как возглас «Kyrie Eleison!» посреди богослужения на латинском языке.

Усыпальница Эдуарда Исповедника стала одной из величайших чудотворных святынь Средневековья, каковой являлась и в более ранние, норманнские времена. Полагая, что паломники будут продолжать посещать надгробие, предусмотрели места для уединения, по три с каждой стороны и по одному с каждого конца, где могли преклонить колени те, кто пришел за исцелением к останкам святого Эдуарда.

Объяснив все это своему приятелю и увидев, что его интерес не исчез, я столкнулся с проблемой представления Плантагенетов, которыми мы были окружены, человеку, у которого их имена не вызывали никаких ассоциаций.

— Возьмем, например, всех этих королей и королев в том порядке, в котором они были захоронены вкруг надгробия Эдуарда Исповедника, — предложил я. — Первый, разумеется, сам Генрих III. Давай подойдем и взглянем на его могилу.

Мы остановились у надгробия Генриха III и увидели бронзовое изваяние благородного расточителя, возлежащего перед нами. Носки элегантных туфель выступали из-под бронзовой королевской мантии.

— Пешком, — сказал я, — и босой, в монашеском облачении король шел от собора Святого Павла до аббатской церкви Святого Петра и держал над головой хрустальный фиал с каплей крови Спасителя, присланной ему из Иерусалима. Он шел под балдахином, и два епископа, по одному с каждой стороны, поддерживали его под руки. Так он прошел через благоговейно замолкшую толпу, падавшую ниц за его спиной. Потом говорили, что «он не сводил взгляда с Крови Христа и слезы катились из глаз его». Таков был человек, построивший эту церковь.

Затем мы подошли к надгробию, следующему после могилы Генриха, где покоилась королева Элеонора Кастильская, похороненная в аббатстве через восемнадцать лет после кончины своего свекра. Она была женой старшего сына Генриха, Эдуарда I. Надгробие изображало степенную и привлекательную женщину, волосы которой спадали по обеим сторонам лица из-под изящной короны. Левой рукой она прижимала к груди цепочку, обвивавшую шею.

— Ты слышал когда-либо о королеве, которая вместе с мужем отправилась в крестовый поход к Священной Земле и отсосала яд из раны, причиненной стрелой? — спросил я.

На лице гостя отразилось смутное воспоминание.

— Думаю, да, — ответил он.

— Так вот она — королева Элеонора Кастильская. Это память о ней увековечена на Чаринг-Кросс. Когда она умерла в Линкольншире, опечаленный Эдуард воздвиг двенадцать памятных крестов, по одному на каждом месте, где останавливался траурный кортеж на пути в Лондон. Деревня Чаринг стала последней остановкой. И обрати внимание на чугунную калитку, с чередой трезубцев на навершиях, похожих не то на языки пламени, не то на клумбу крокусов. Вечером в канун дня святого Андрея, в годовщину ее смерти, двести восковых свечей насаживают на зубцы, и они горят каждый год уже на протяжении двухсот лет.

Следующее королевское захоронение принадлежало мужу Элеоноры, Эдуарду I. Он покоился по другую сторону от Генриха III. Прошло семнадцать лет, прежде чем он последовал за супругой в могилу. Он вел войны с язычниками, валлийцами и шотландцами. Он изгнал из Англии евреев и продолжал устройство страны на английский манер, начавшееся при его отце. Он так часто пропадал на войне, что Элеоноре, для того чтобы хоть как-то с ним видеться, приходилось большую часть жизни проводить в военных лагерях. Ее дети рождались в самых разных, удаленных от тихой дворцовой жизни местах, один ребенок родился в Акре, в Палестине. Во время войны в Уэльсе, в могучем замке Карнарвон Эдуард встретился с валлийскими вождями, и те согласились покориться правителю, который не говорит ни по-английски, ни по-французски, полагая, что он назначит главенствовать одного из них. Но Элеонора уже нашла решение, и Эдуард, передав вождям своего трехмесячного сына, потребовал и получил почет, и таким образом появился первый принц Уэльский.

Когда старый воин лежал при смерти, он, услышав, что Роберт Брюс вышел на тропу войны, поднялся и приказал сыновьям не хоронить свои останки, а нести через границу впереди английской армии. Эдуард также приказал, чтобы его сердце донесли до Святой Земли. Ни один из этих приказов выполнен не был.

В 1774 году его склеп вскрыли в присутствии членов Общества ревнителей старины. Выяснилось, что Эдуард Длинноногий, как его называли, был ростом шесть футов два дюйма. Он возлежал в королевской мантии, ноги прикрыты золотой парчой. Хорас Уолпол был возмущен, узнав, что настоятель церкви и капитул перезахоронили корону, мантию и украшения, найденные в гробнице.

«Определенно, ничуть не убыло бы благочестия от того, что их сохранили бы в сокровищнице, — писал он, — вместо того, чтобы оставить разлагаться в могиле».

По-видимому, и доктор Джонсон рассматривал все эти действия как святотатство.

— Теперь, — сказал я, — мы покинем королевские могилы и осмотрим на Коронационное кресло. Под сиденьем находится Скунский камень, который Эдуард I привез из Шотландии. Собственно, это кресло Эдуард соорудил специально ради него.

Мы тщательно, насколько это было возможно, осмотрели разбитую глыбу песчаника, типичный камень с северозападного побережья Шотландии. Сложно представить себе нечто, в меньшей степени похожее на священную реликвию; однако осмелюсь ли я утверждать, что не возникла подобная мысль у того, кто увидел бы Скунский камень среди прочих камней на берегу. Тем не менее благодаря чувству патриотизма этот камень стал одной из наиболее почитаемых и священных национальных реликвий. Легенда гласит, что существовала каменная плита, на которой Иаков отдыхал у Вефиля, потом она попала в Ирландию и стала Камнем Судьбы в Таре, грохотавшим как гром при приближении претендента на трон, не имеющего на него законных прав; впоследствии плита оказалась в Шотландии и стала Коронационным креслом шотландских королей. Перевозя камень в Англию, Эдуард хотел показать этим, что сокрушил монархию на севере, и столетие за столетием Шотландия вела переговоры с целью получить камень обратно. Позднее, даже если короли и пожелали бы с ним расстаться, их подданные не позволили бы им этого сделать. Он стал, да и до сих пор остается залогом безопасности, своеобразным палладием британского народа. Шотландцы не мирились с потерей до тех пор, пока шотландский король Яков I не был наделен полномочиями короля Англии с помощью этого камня.

Можно не сомневаться в том, что, выиграй Гитлер войну, он забрал бы Скунский камень в Германию с той же самой целью, с какой Эдуард вывез его из Шотландии. Но врагу было бы достаточно сложно найти камень. В военное время настоятель Вестминстера вместе с аббатским землемером и рабочими втайне от всех спустились в склеп капеллы Ислипа и спрятали камень. Затем они тщательно уничтожили все следы своих действий. Схема с указанием местонахождения святыни была отправлена в надежное место на хранение в Канаду, и сразу после этого ее вестминстерскую копию уничтожили, так что никто в Англии, за исключением трех человек, спрятавших камень, не смог бы его найти. Только четыре человека в Канаде были посвящены в эту тайну: сэр Джеральд Кэмпбелл, представитель доминиона, премьер-министр, покойный ныне господин Маккензи Кинг, господин Грэм Э. Тауэрс, управляющий Банком Канады, и господин Рой, секретарь того же банка, в чьих тайниках хранилась схема. Когда эта романтическая история стала известна в Канаде после войны, торонтская «Globe and Mail» напечатала статью, где о местоположении капеллы Ислипа говорилось: «В графстве Оксфордшир, примерно в шести милях от Оксфорда, на территории, где на протяжении всей войны не было бомбежек…» Но на самом деле речь шла о территории аббатства, всего на несколько ярдов севернее того места, где обычно находится Коронационное кресло. «Даже если бы Гитлер сюда добрался, он никогда бы его нашел», — написал мне архивариус в 1946 году.

Затем мы вернулись к королевским надгробиям и подошли с южной стороны к месту, где похоронена Филиппа, жена короля Эдуарда III. Ее изображение, очевидно достоверное, представляет нам пышную фламандку с милым, круглым, добродушным лицом. Она носила своеобразный нарядный головной убор, модный в четырнадцатом веке. И еще она была матерью Черного принца.

— Ты когда-нибудь слышал о жителях города Кале? — спросил я своего друга.

Он виновато ответил, что не слышал.

Я сказал ему, что он мог видеть копию скульптуры Родена «Горожане Кале», которая — возможно, потому, что была лучшим произведением подобного рода в Лондоне, спрятана за палатой лордов в садах около башни Виктории, недоступная случайным взглядам.

— Это та самая королева, — пояснил я, — которая, когда ее муж уничтожил часть гарнизона города Кале при осаде, упала на колени и стала умолять сохранить жизни шести горожан, что, в лохмотьях и цепях, пришли к нему с ключами от города.

Хотя могущественный монарх не всегда был образцом верности, Филиппа на своем смертном ложе, как записано у Фруассара, попросила его пообещать, что он будет покоиться бок о бок с ней под сенью монастырской ограды Вестминстерского аббатства.

Ее пожелание не было соблюдено в точности, то есть Филиппа и Эдуард лежат не бок о бок — это было бы невозможно в таком ограниченном пространстве, — но он находится настолько близко к ней, насколько это возможно. Он был одним из величайших Плантагенетов, великий король великой эпохи. Его современниками были Чосер, Гауэр, Мандевилль и Уиклиф. Среди геральдических щитов со стороны его надгробия есть один, на котором львы Англии соседствуют с лилиями Франции, — щит, символизирующий всю его жизнь. В его честолюбивые замыслы входило носить корону как Франции, так и Англии, и он бросал на континент многочисленные войска, причем отцы этих воинов обучались военному ремеслу в горах и на границах Уэльса и Шотландии. В результате возникла угроза для феодального рыцарства Франции при Креси и Пуатье. Каждый школьник, останавливаясь у этого надгробия, должен вспомнить историю о том, как повел себя король, который наблюдал битву при Креси с небольшого холма, когда его сын, Черный принц, будучи в то время пятнадцатилетним мальчиком, оказался прижат к передней линии боя. «Пусть мальчик заработает свою победу», — сказал Эдуард III, отказавшись отправить ему подкрепление.

Через тридцать лет смерть сына, одержавшего свою победу при Креси, разбила сердце старого короля. Он повернулся лицом к стене и скончался. Его конец был, возможно, более печален, чем смерть любого короля, не погибшего при трагических обстоятельствах или на поле брани. В последние годы жизни он полностью находился под властью чар одной из приближенных королевы, Алисы Перрерс. Эта женщина, чье влияние на Эдуарда объясняли колдовством, была описана враждебно настроенным современником как не имевшая ни внешней, ни внутренней красоты, но способность ее языка к лести восполняла подобные недостатки. Всемогущий паладин умер в Шине, оставленный всеми своими друзьями, и говорят, что Алиса Перрерс сняла кольца с его остывающих пальцев, перед тем как исчезла в коридорах дворца.

Портрет Эдуарда III представляет большой интерес — предполагают, что это слепок с посмертной маски. На нем изображен печальный старик с озабоченным морщинистым лицом. В этом грустном и вызывающем жалость одиночестве ничто не напоминает о могущественном победителе при Креси и Пуатье.

Еще одно надгробие завершает ряд королевских захоронений, сгруппированных вокруг Эдуарда Исповедника, и принадлежит Анне Богемской, которая умерла в 1394 году, и ее мужу, Ричарду II, последовавшему за ней спустя пять лет. Король, отмеченный трагической судьбой, и его молодая жена изображены вместе; они держались за руки, пока их фигуры не были повреждены во времена Республики.

Ричард, обожавший Анну, обезумел от горя, когда она умерла в возрасте двадцати восьми лет, по всей вероятности, от чумы. Он повелел, чтобы на ее надгробии их изобразили вместе, что и осуществили при его жизни, поэтому он, должно быть, часто видел это странное надгробие, где сам лежал, словно мертвый, сжимая руку своей любимой королевы.

Его печаль была столь безгранична, что он наложил проклятие на дворец Шин, где Анна умерла, и приказал сравнять с землей комнаты, где протекала ее недолгая болезнь. Обезумев от горя во время ее похорон, король выхватил жезл из рук сопровождающего и с такой силой ударил Ричарда, графа Арундела, который оскорбил его, что граф упал на землю и залил святое место кровью. Заупокойная торжественная месса была приостановлена и не возобновлялась до тех пор, пока однажды летней ночью аббатство не было очищено. Счастье Ричарда началось и закончилось вместе с Анной. Она умела смирять его буйный нрав, давала ему хорошие советы, без нее он совершал промахи один за другим, и, когда появился Болингброк с требованием короны, отречение Ричарда, а возможно, и его убийство, были уже предопределены.

Тем не менее ходило столько слухов о том, что король скрылся в Шотландии, что Болингброк приказал доставить тело из замка Понтефракт в Лондон с открытым для всеобщего обзора лицом. Таинственная процессия проследовала ночью в южном направлении, рыцари и монахи сжимали факелы, пламя освещало похоронные дроги, запряженные четырьмя лошадьми в черных попонах, которые везли тело свергнутого короля. Напуганные горожане и крестьяне, наверное, с трепетом выглядывали из дверей, заслышав процессию. Тело было выставлено на несколько часов на Чипсайд, и к нему поочередно подошли двадцать тысяч лондонцев, чтобы собственными глазами увидеть, что Ричард II мертв.

Его похоронили в обители Лэнгли и переместили в аббатство примерно четырнадцать лет спустя, при Генрихе V. Действительно ли это был он, а не другой человек, которого — жуткое предположение — поместили в могилу рядом с обожаемой Ричардом Анной? Искренне хотелось бы верить, что это вправду Ричард, но настоятель Стэнли, присутствовавший при открытии склепа в 1871 году, писал: «Действительно ли король собственной персоной покоится в гробнице, подлежит серьезному сомнению». Исследователи обнаружили в захоронении два почти целых скелета, мужской и женский, но пропали короны, а они как будто должны были там быть. Остались королевский жезл, скипетр, часть державы, две пары королевских перчаток и фрагменты остроконечных туфель. Странным чужеродным объектом была пара стальных ножниц, помеченных эмблемой французского королевского дома (геральдическая лилия), очевидно, оставленных по забывчивости рабочим, когда могила снова запечатывалась во времена Генриха V.

Должно быть, тем, кто читает отчеты о вскрытиях склепов в аббатстве, не может не приходить на ум вопрос, каким образом получается так, что многие кости в скелетах отсутствуют. Возможно, следующее письмо, отправленное настоятелю Стэнли, разъяснит это обстоятельство.

Приход Вудхем, Рочестер

30 июня 1873

Может бьггь, вам будет любопытно узнать, что мой дедушка, Джерард Эндрюс, впоследствии декан Кентерберийский, в 1776 году увидел, как вестминстерский послушник запустил руку в могилу Ричарда II и вытащил нижнюю челюсть короля. Мой дедушка отобрал кость у мальчика, и теперь она находится у меня. Я неоднократно показывал ее медикам, которые говорили, что это нижняя челюсть мужчины в расцвете сил. Сохранились два зуба. На карточке, прикрепленной к кости, написано (почерк моего дедушки, Джерарда Эндрюса): «Челюсть короля Ричарда II, вынутая из его гроба послушником из Вестминстера, 1766 год». Мой дедушка и сам был служкой в аббатстве, в то время шестнадцатилетним, так как родился он в 1750 году.

Чарльз Джерард Эндрюс

Через те же трещины и, несомненно, теми же способами были изъяты из королевских захоронений варганы (щипковые музыкальные инструменты), сломанные стеклянные и табачные трубки и многие другие примечательные вещицы. К счастью, в наши дни все надгробия запечатаны и описаны в малейших деталях. Теперь владельцы находок, подобных упомянутым в письме, в соответствии с правилами хорошего тона должны вернуть эти вещи в аббатство. При установлении подлинности находки требуется королевское разрешение, чтобы вскрыть могилу и заменить предмет. Перед самой своей смертью епископ де Лабильер сказал мне, что надеялся получить разрешение вскрыть надгробие Элеоноры Кастильской и заменить кость, перешедшую к нему во время войны.

5

В Вестминстерском аббатстве есть место, где человек может стоять, будто бы на небольшом холме, и смотреть одновременно в прошлое и в будущее. Это прекрасная часовня короля Генриха V. Удаляясь от усыпальницы Эдуарда Исповедника, вы обнаружите победителя при Азенкуре возлежащим в гробнице, поднятой на несколько футов выше уровня захоронений. Оглянувшись, вы увидите Плантагенетов, полукругом расположившихся вокруг Эдуарда Исповедника, как вокруг главы семьи, а впереди находятся ступени, которые ведут вниз к капелле Генриха VII, где покоятся Тюдоры и Стюарты.

В приподнятом склепе возлежит Генрих V, который связывает эпоху рыцарства и галантности и Новое время: с одной стороны люди, которые мечтали о христианском королевстве в Иерусалиме; с другой — те, кто внес свой вклад в финансирование открытия Америки. Я не знаю ни одного места в аббатстве, где человек, интересующийся историей своей страны, может провести время с большей пользой.

Здесь прерывается цепочка королевских захоронений. После похорон Генриха в 1422 году торжественная процессия умерших королей приостановилась на восемьдесят семь лет. Это время войн Алой и Белой розы. Генрих VI и Эдуард IV были похоронены в Виндзоре, Ричард III — в Лестере, а следующим после Генриха V королем, которому предстояло упокоиться в аббатстве, был Генрих VII, первый Тюдор, основатель новой династии и предвестник новой эпохи.

Завещание Генриха V, составленное в третий год его правления, подтверждает, что он внимательно изучил переполненные часовни со склепами вокруг гробницы Эдуарда Исповедника и понял, насколько сложно было бы занять даже несколько футов земли, не затронув при этом прах умерших королей и королев. Проблема была решена следующим образом — священные останки были перемещены из восточной части гробницы Эдуарда Исповедника, и на освободившемся месте построили новый придел. Генриху V было всего тридцать четыре года, когда он скончался в Буа-де-Венсен, то ли от плеврита, то ли от дизентерии. Его власть была крепче, чем у всех предшествующих английских монархов, поскольку он был королем и Франции, и Англии. Такие города, как Париж, Руан и Лондон, оспаривали честь стать местом последнего успокоения Генриха V, и говорят, что французы предлагали большую сумму денег с тем, чтобы король был похоронен именно во Франции. Но даже если прежде о его желаниях ничего не было известно, то из завещания стало ясно, что он должен покоиться именно в Вестминстерском аббатстве.

Похоронная процессия в две мили длиной двигалась через Францию до Кале. Убитая горем королева Екатерина Валуа по прошествии менее двух лет замужества привезла тело своего мужа обратно в Англию, когда ей едва исполнился двадцать один год. Процессия медленно миновала рубеж Кента и пересекла Лондонский мост. Четыре лошади в черных попонах тащили катафалк с гробом, на крышке которого можно было разглядеть изображение увенчанного короной Генриха, сделанное из вареной кожи, раскрашенное и декорированное таким образом, что оно выглядело очень натурально. На портрете король возлежал на ложе, покрытом малиновым шелком, одетый в пурпурную мантию с горностаевой каймой, в правой руке он сжимал скипетр. Это был первый случай, когда на королевских похоронах можно было увидеть изображение умершего. Катафалк окружала почти тысяча факелоносцев, одетых в белое, а позже присоединились представители родовой знати Англии и Франции. Пока растянувшаяся процессия с рыданиями следовала по улицам Лондона, горожане стояли в дверях своего дома, держа зажженные свечи.

Гроб поставили перед главным алтарем собора Святого Павла, где отслужили заупокойную мессу в присутствии членов парламента. В последний путь в Вестминстер короля сопровождалось пять сотен тяжеловооруженных всадников на черных лошадях, в черном снаряжении, со снятыми шпорами; катафалк везли три любимых боевых коня. Затем следовали представители знати, которые несли королевские знамена, баннереты (рыцарские штандарты) и вымпелы.

Кортеж двигался вверх по Флит-стрит и Стрэнду к Чаринг-Кросс, оттуда к Вестминстеру, где настоятель и монахи аббатства ожидали его прибытия. Королевский гроб поставили перед усыпальницей Эдуарда Исповедника, лошадей, которых направляли вооруженные рыцари, вывели, и Генриха положили во временном склепе, до тех пока не будет построена капелла, описанная в его завещании.

Изысканная резьба нового придела была новшеством для аббатства. Она повествует о жизни короля: мы видим коронацию, видим, как, полностью экипированный, окруженный знатью, Генрих восседает на своем боевом коне на полях сражений во Франции. Это биография, запечатленная в камне. Его надгробие было и до сих пор остается самым персонифицированным из всех королевских усыпальниц. Наверху над склепом все еще висит шлем Генриха, его седло и щит, сейчас, увы, обветшалые, потрепанные, с осыпавшейся краской и позолотой, с потускневшим бархатом; впрочем, очень приятно, что все эти предметы до сих пор находятся на своих местах. Последним штрихом является надгробное изображение короля. Оно было вычеканено из драгоценных металлов на дубовой крышке. Голову сделали из цельного куска серебра, зубы — золотые. В настоящее время мало что осталось, поскольку композиция была разграблена во время ликвидации монастырей.

Прекрасная и оригинальная по архитектурному решению капелла предназначалась для того, чтобы молящиеся у гроба могли сосредоточиться на горячих просьбах к Господу помиловать душу короля. Это было спланировано Генрихом в самом начале его правления столь же тщательно, как он спланировал битву при Азенкуре. Сегодня перед нами выдающаяся часовня, но было время — еще до постройки, — когда она существовала только на бумаге как хорошо продуманный план великого организатора и практика. Для того чтобы служить в часовне и петь тысячи месс, определенных Генрихом для успокоения его собственной души, понадобилось увеличивать численность братии и создавать своего рода специальную организацию, призванную исключительно служить в приделе. Было бы разумно предположить, что, пока тело покойного пребывало во временном захоронении, строительство курировала его вдова, Екатерина Валуа, «сладчайшая Кейт» из шекспировской пьесы.

Хотелось бы мне знать — что правда из того, что говорят об этой женщине? Генрих так сильно ее любил — «красавицу с золотыми локонами» — на протяжении их краткосрочного двухлетнего брака; однако потомки обошлись с ней жестоко и даже выражали презрение к ее беспомощному телу, которое веками было выставлено в аббатстве, уязвимое выше талии, наполовину мумия, наполовину скелет, доступное любому вульгарному взгляду и оскорблению простолюдинов, как это сделал Пипс, который с бесчувственной грубостью поцеловал ее в губы и хвастался в своем дневнике, что имел возможность «поцеловать королеву». Тело не было должным образом захоронено до правления королевы Виктории.

Причина того, что Екатерина лишилась милости, столь же загадочна, как и романтична. Примерно через пять или шесть лет после смерти Генриха — ей тогда, возможно, еще не было тридцати лет — она безумно влюбилась в красивого и бедного молодого валлийца, имевшего более низкое положение в обществе по сравнению с ней. Это был Оуэн Тюдор, ее придворный. Об этом романе мало что известно, но, несомненно, удивительно, что столь эффектный скандал, очевидно, не вышел за границы дворца в течение тех шести лет, когда Екатерина и Оуэн Тюдор жили вместе.

За это время вдовствующая королева родила своему любовнику трех сыновей и двух дочерей, законнорожденных или внебрачных — неизвестно. Сыновьями были Эдмунд Тюдор и Джаспер Тюдор, а третий стал монахом, жил и умер в Вестминстерском аббатстве. Естественно, эта любовная связь встретила жесткое порицание со стороны двора. В конце концов Екатерина уединилась в аббатстве Бермондси, где вскоре умерла, оставив трогательное завещание своему сыну, Генриху VI, в то время пятнадцатилетнему мальчику. Тюдор был сослан в Ньюгейтскую тюрьму, из которой бежал, был возвращен обратно, бежал во второй раз, благоразумно обретя по этому случаю укрытие в родных горах.

Когда Генрих VI достиг совершеннолетия, он сделал все, что было в его силах, чтобы помочь любовнику своей матери и оказать покровительство двум своим сводным братьям. Благодаря ему появились Эдмунд Тюдор, граф Ричмонд, и Джаспер, граф Пемброк. Под влиянием короля Эдмунд женился на Маргарет Бофорт, дочери герцога Сомерсета. У них родился единственный сын, Генрих, первый Тюдор на троне, ставший впоследствии Генрихом VII, отцом Генриха VIII и дедом Елизаветы.

Несчастная Екатерина Валуа, возможно, оскорбила чувства своего времени, но никто не в состоянии был предвидеть, что ее союз с прекрасным валлийцем ознаменует расцвет английской нации. Что бы сказали те люди, которые охотились за Оуэном Тюдором в аббатстве, пытались поймать его в вестминстерской таверне и в итоге заточили в тюрьме, если бы знали, что однажды вся Европа преклонит колени в глубоком уважении и благоговении перед великолепием его праправнучки Елизаветы?

Конец Тюдора был столь же бурным, как и его появление в английской истории. Он спокойно жил на своей земле в Уэльсе, но наступил день, во время войны Алой и Белой розы, когда он присоединился к валлийским сторонникам короля и принял участие в этой несчастной войне, открыто сражаясь на поле боя. Его взяли в плен у Мортимер-Кросс и отрубили голову на рыночной площади в Херефорде. Говорят, какая-то сумасшедшая забрала эту голову себе, причесала, умыла лицо и окружила кольцом из зажженных свечей.

6

К востоку от капеллы Генриха V, на несколько ступеней ниже пола собора, находится часовня Генриха VII. Во многих отношениях новый придел — наивысшая точка развития архитектурных стилей Вестминстерского аббатства. Невозможно сравнивать часовню с окружающими ее склепами, и не нужно, поскольку это кульминация семи веков строительства.

Капелла — один из прекраснейших в мире образцов тюдоровской готики. Когда вы стоите у входа в часовню и смотрите на алтарь и наверх, на потолок, подобный сталактитовой пещере в раю, кажется, что вы попали в такое место, где камень перестал подчиняться законам гравитации. Камень, который бывает столь уродливым и трудно поддающимся обработке, здесь нарезан на тысячи воздушных кусочков, отражающих свет, так что все сооружение кажется скорее парящим в воздухе, нежели стоящим на земле. Так же как Парфенон, который выглядит подобно птице, готовой воспарить в небо, капелла Генриха VII вызывает ощущение неизбежности полета.

Здесь возникает поразительное чувство легкости и покоя, чувство, которое священные места вызывают в сознании у некоторых людей, будто призрачная рука ласково дотрагивается до губ. Однако я уже слышу так называемого юмориста (а они часто посещают различные достопримечательности), осмелившегося расхохотаться в этой капелле. В какой-то момент, если долго смотреть на украшенные геральдическими символами рыцарские знамена (знамена кавалеров ордена Бани), развешанные над украшенными резьбой креслами, можно как наяву услышать звук трубы; а если взглянуть на торжественно изогнутые арочные своды, на паутину окон, на каменные кружева потолка, на святых и мучеников в нишах, может показаться, что грегорианский хорал обратился в камень. Здесь замерла ускользающая красота эпохи религиозных войн.

История основания этого придела так же уникальна и так же интересна, как почти все в аббатстве. Она логически связана с прошлым, как и все остальное в церкви, и представляет собой очередной шаг вперед в непрерывном движении истории.

В восточной части капеллы сквозь решетку можно рассмотреть надгробное изображение короля Генриха VII, покоящегося рядом с Елизаветой Йоркской. Жесткий, мудрый, приверженный к мирским благам король, основавший династию Тюдоров, выглядит более похожим на епископа или даже на протестантского наставника, чем на государя — как его часто изображают, — выигравшего битву при Босуорте и вырвавшего корону из куста боярышника. Он лежит в мантии, подобно священнику, и в биретте (головном уборе католических священников) на голове. На смертном одре он выглядит скромнее многих королей, хотя и был одним из самых великих среди них.

Если только вы не считаете, что правда всегда на стороне силы, то согласитесь, что этот внук Оуэна Тюдора и Екатерины Валуа имел самые незначительные основания претендовать на трон. Многие вожди, имевшие лучшие шансы, были уничтожены во время войн Алой и Белой розы. Генрих обосновывал свое требование тем, что он праправнук Джона Гонта, и для подкрепления своих притязаний женился на Елизавете Йоркской, старшей сестре принцев, убитых в Тауэре. Возможно, он мечтал о кровном союзе между Алой и Белой розами и, следовательно, об окончании ужасной гражданской войны, так долго раздиравшей Англию на части.

Политика Генриха, которому на протяжении многих лет угрожали претенденты на трон, заключалась в том, чтобы любым возможным способом поддерживать связь с ланкастерской династией. Около двадцати лет назад его дядя, несчастный Генрих VI, сын великого Генриха V и Екатерины, был убит в Тауэре. Это был добрый, кроткий человек, страдавший меланхолией, граничащей с безумием. Как жаль, что его отец не смог справиться со своим королевством и покончить с войной Алой и Белой розы. Однако после смерти Генрих был причислен к лику блаженных, и говорят, что на его могиле в Чертси происходили чудеса. После смерти он стал намного более известным и любимым, чем когда-либо при жизни. Его тело переместили в Виндзор, где чудеса продолжались.

Таков был этот бедный, несчастный, замученный до смерти король, в честь которого, как, между прочим, и в свою собственную честь, Генрих VII принял решение построить капеллу. Он хотел перенести останки из Виндзорского замка в аббатство и воздвигнуть усыпальницу, которая могла бы соперничать с гробницей Эдуарда Исповедника. В центре капеллы планировалось место успокоения его «блаженного дяди», с тем чтобы со временем вокруг него собрался весь королевский дом Тюдоров. У папы римского испросили разрешение на канонизацию Генриха VI, и нет сомнений, что «святой Генрих» оказался бы в аббатстве, если бы Генрих VII согласился принять на себя финансовые обязательства.

Но ничего сделано не было. Бедный Генрих, мечтавший быть похороненным в аббатстве, потративший столько времени на то, чтобы измерить свободное пространство поблизости от Эдуарда Исповедника, стараясь найти уголок для себя, мягко постукивая по плитам посохом и робко отказываясь беспокоить останки ушедших монархов, остался в Виндзоре. И на месте, изначально предназначавшемся для «святого Генриха VI», очутился по прошествии лет основатель капеллы.

Скульптора, создавшего превосходный надгробный памятник Генриху VII и Елизавете Йоркской — наиболее величественное надгробие в аббатстве, — звали Пьетро Торриджиано. В молодости, вместе с другими юными гениями, он изучал искусство во Флоренции, в эпоху правления Лоренцо Великолепного. Бенвенуто Челлини, с которым будущий скульптор дружил, вспоминал, что именно Торриджиано ударил Микеланджело по носу и след от удара сохранился на всю жизнь. Торриджиано много лет провел в Англии, работая для Генриха VII и потом для Генриха VIII; говорят, что он жил на старом Лондонском мосту. Торриджиано не только обогатил Англию рядом гениальных произведений, он еще изображал лица многих англичан в моменты ярости — в своих письмах он отзывался об англичанах как о «медведях». Во время одного из посещений Флоренции он пытался убедить Бенвенуто Челлини поработать на Генриха VIII, но Челлини, который определенно был не робкого десятка и никогда не избегал столкновений, очевидно, счел предложение своего друга чрезмерным: мол, он не желает жить среди «таких скотов, как эти англичане». В одном из гробов Торриджиано, изготовленном для кардинала Уолси, покоится в соборе Святого Павла адмирал Нельсон.

Особенностью капеллы Генриха VII, отличающей ее от более ранних королевских гробниц, является система подземных сводчатых склепов. Святой Эдуард, Плантагенеты, предшествующие им короли и королевы, — все похоронены в саркофагах, выступающих над уровнем пола. В новом приделе гробы впервые опускаются под землю. Какое собрание представляют они собой: Тюдоры, Стюарты и один представитель Ганноверской династии.

Кроме склепа Генриха и Елизаветы Йоркской наибольший интерес представляют собой гробницы королевы Елизаветы в северной части капеллы и Марии, королевы Шотландии, с южной стороны. В обеих есть скульптурные изображения королев, отлитые с посмертных масок. Вид Елизаветы не противоречит описаниям, сделанным современниками в последние годы ее жизни: с большим носом, надменным выражением лица, в хорошо подобранном парике и с крупными жемчугами на шее, жесткий гофрированный воротник чопорно поднят, тело плотно затянуто в корсет, роскошная мантия наброшена сверху, держава в левой руке, в правой — скипетр, который время от времени похищали, а власти аббатства терпеливо восстанавливали. Ниже, под темным сводом Елизавета, дочь Анны Болейн, лежит бок о бок с Марией, дочерью Екатерины Арагонской.

Мемориал Марии Стюарт у противоположной стены капеллы, возможно, более величествен, чем памятник Елизавете; вероятно, так и было задумано Яковом I. При свете факелов он перенес тело своей матери из Питерборо, где ее похоронили после казни в Фодерингхей, и с королевскими почестями предал ее прах земле в аббатстве. Пока гробница строилась, тело Шотландки временно поместили рядом со склепом Елизаветы, только кирпичная стена разделяла двух королев, никогда не встречавшихся при жизни. Если судить по скульптурному изображению, Мария Стюарт была высокой женщиной — около шести футов ростом; ее руки молитвенно сложены, на голове французская кружевная шляпка, гофрированный круглый воротник, вышитый корсаж, тело задрапировано меховой мантией, фигура развернута ногами в сторону вставшего на дыбы коронованного льва.

В склепах часовни покоятся также Яков I и Анна Датская, Карл II, королева Анна и принц Георг Датский, Вильгельм и Мария, а также Георг II и королева Каролина. Так история этого выдающегося некрополя, берущая начало от саксонских святых, захороненных столь давно, приближается к современности.

Королевские склепы открывались несколько раз — либо для того, чтобы устранить какие-либо проблемы, либо случайно, в процессе ремонта и реконструкции церкви. Наиболее интересный, но в высшей степени жуткий отчет об этих вскрытиях содержится в труде настоятеля Стэнли «Памятники Вестминстерского аббатства». В 1867 году во время установки отопительной системы под плитами капеллы обнаружили пять ступеней, ведущих в низкий сводчатый склеп, все пространство которого было занято пятью гробами, соприкасавшимися друг с другом. Они принадлежали Карлу II, Марии И, Вильгельму III, принцу Георгу Датскому и королеве Анне.

На следующий год хотели найти гроб Якова I, место захоронения которого неизвестно. Было совершено несколько неудачных попыток. Один склеп, где, как предполагалось, он мог находиться, оказался занят телом Элизабет Клейпол, любимой дочери Оливера Кромвеля! Другой содержал огромный свинцовый ящик, шесть футов семь дюймов в длину, который оказался гробом Анны Датской и наглядным свидетельством правдивости рассказов о ее необычайном росте. Исследователи, поставленные в тупик мертвым Яковом — этот король любил сбивать с толку и при жизни, — наконец пришли к выводу, что король мог пожелать быть похороненным с матерью, и решили внимательно изучить склеп Марии, королевы Шотландской.

Непосредственно под монументом находится мощный кирпичный свод двенадцати с половиной футов в длину, семи футов в ширину и шести футов в высоту. «Склеп представляет собой ужасающее зрелище, — пишет Стэнли. — Свинцовые гробы беспорядочно свалены на полу: некоторые из них стоят вертикально, большая же часть, различаясь по размеру от гроба для почти совершеннолетнего отрока до младенческого, лежит друг на друге, в то время как несколько погребальных урн разнообразных форм раскатились по всему склепу…

Первым объектом, привлекшим внимание, стал гроб в северо-западном углу, повторяющий форму человеческого тела. Несомненно, это не кто иной, как Генрих-Фредерик, принц Уэльский, старший сын Якова I, который умер от брюшного тифа в возрасте восемнадцати лет. С той стороны, где голова покойного, на свинце очертания его лица, руки и ноги обозначены вплоть до кончиков пальцев. На уровне груди припаян сундучок, очевидно, содержащий сердце, а ниже инициалы принца Уэльского и дата его рождения — 1612 год. В результате разрушения гроба очертания фигуры на крышке несколько деформированы, и вид у него мрачный, но, очевидно, изначально юноша выглядел как живой — тщетная попытка воскресить облик оплаканного наследника, подававшего такие большие надежды».

Далее вдоль северной стены нашлось два гроба, сильно сплющенных и деформированных из-за веса четырех или пяти гробов меньшего размера, наваленных сверху. Согласно свидетельствам Крулла верхний принадлежал Марии, королеве Шотландской, нижний — Арабелле Стюарт. Но последующее, более позднее исследование привело к опровержению этого заключения и даже к обратному мнению. Ни на том, ни на другом гробе не смогли найти именных табличек. Но верхний был сильнее разбит, так что кости и череп, откатившийся в сторону, были отчетливо видны, что подтвердило мнение Крулла по поводу местонахождения Арабеллы Стюарт. Нижний гроб выпачкан смолой и сильно прижат сверху, но свинец не прогнулся. Он выглядел более прочным и следовал очертаниям тела, что полностью соответствовало традициям эпохи Марии Стюарт.

Вокруг останков Марии, королевы Шотландской, скопились свидетельства семейных трагедий династии Стюартов. Обнаружили десять младенцев Якова II и Марии Моденской («инфант умирал за инфантом, если бы они все выжили, вопрос сохранения рода не стоял бы») и восемнадцать крошечных гробиков с детьми королевы Анны, «которой единственной потребовался такой гроб, в коий поместился бы ребенок». Прежде чем покинуть склеп, исследователи навели порядок и поместили «маленьких беспризорников и бездомных членов королевской семьи» в расчищенное пространство у ступеней.

Затем тщетно искали Якова I в гробнице Елизаветы, где великая королева и ее единокровная сестра Мария одиноко лежат в темноте. Вскрыли могилу молодого Эдуарда VI и, в качестве последней попытки, центральный склеп основателя капеллы, Генриха VII, где вместо двух гробов, которые предполагали найти, увидели три, стоящие рядом. В третьем гробу и обнаружился Яков I. Каким образом первый из Стюартов оказался рядом с первым Тюдором, хотя их разделили сто шестнадцать лет, — навсегда останется неизвестным.

Отлично вписываясь в окружающее пространство, центральная часть апсиды капеллы, которая изначально предназначалась для чудотворных останков святого Генриха VI, так там и не появившихся, в наше время посвящена современному чуду — мемориалу Королевских ВВС с витражом «Битва за Британию».

Придел, пострадавший во время налетов, чтит память тысячи четырехсот девяноста семи пилотов и членов экипажей, погибших во время боев. «Список доблести» состоит из тысячи трехсот фамилий летчиков из Великобритании и колоний, сорока семи канадцев, сорока семи новозеландцев, двадцати четырех австралийцев, семнадцати южноафриканцев, тридцати пяти поляков, двадцати жителей Чехословакии, шести бельгийцев и одного американца. Отличительная черта этого уголка аббатства — уникальный витраж. На нем изображены небожители, встречающие души попавших в рай. Свет четырех прожекторов падает на командира эскадрильи, склонившегося перед младенцем Христом; офицера, преклонившего колени перед Богородицей, которая держит мертвое тело Христа; механика, преклонившего колени перед распятым Спасителем, и бортстрелка перед видением воскресения.

Остальное пространство великолепного витража занято Королевским знаменем Англии, эмблемой военно-воздушных сил Великобритании, флагами объединенных наций и отличительными знаками шестидесяти трех боевых эскадрилий ВВС Великобритании, принимавших участие в боях в небе над Англией.

Так капелла, созданная для короля, умершего почти пять веков назад, стала мемориалом героизму молодых летчиков, спасших Британию в наиболее тяжелый период ее истории.

7

Прогуливаясь по аббатству, нельзя не уделить внимание могилам великих людей со времен Чосера до наших дней. Я посетил «Уголок поэтов» — самое, пожалуй, популярное место в аббатстве — и навестил могилы, где государственные деятели, солдаты, изобретатели и исследователи похоронены в тесной близости друг к другу. Я побывал на общей могиле Томпиона, часовых дел мастера, и его партнера Джорджа Грэма, столь же великого производителя наручных и прочих часов. А упомянул я о них потому, что у меня в кармане в этот момент, как обычно, лежали чудесные золотые часы, показывающие абсолютно точное время, если только я не забываю их заводить каждые двадцать четыре часа, — часы, изготовленные Грэмом в 1735 году.

Я достал их из кармана и слушал, как они отсчитывают каждую ускользающую секунду над покоящимся в могиле прахом человека, который создал их такими точными и красивыми более двух веков назад. Судьба распорядилась так, что, пока рушились империи и исчезали целые поколения, небольшое устройство, состоящее из тоненьких колесиков и пружинок, сохранялось невредимым, и человек другой эпохи использовал его с той же самой целью, для которой оно изначально предназначалось, и по прошествии всего этого времени ему суждено было тикать над могилой своего создателя.

Продолжая двигаться вперед, я подумал о том, какой любопытный учебник о человеческом горе и эмоциях всей нации можно было бы создать, описывая памятники Вестминстерского аббатства. Вы задумывались когда-нибудь о том, что традиционно является причиной горя, и о том, насколько узка грань между пафосом и пошлостью? В прошлом горе было холодным, благородным и строгим: за покойного молились, будучи уверены в его воскресении. Идея проста и ясна. Традиция изображать умерших сохранялась веками, и в итоге их начали изображать сидящими. Это была энергичная, жизнелюбивая, материалистичная протестантская елизаветинская эпоха, когда к мертвым относились как к живым — странное отрицание неоспоримого факта.

Подобная поза на могильной плите на удивление нелепа. Все началось с того, что елизаветинских матрон, носивших гофрированные круглые воротники и широкие юбки, заставили застыть в невообразимых позах, опереться на один локоть и поддерживать рукой голову. Немного позже мы увидим современников елизаветинской эпохи в слегка облегченных положениях, будто они прилегли вздремнуть днем. Затем наступает период, когда ушедшие предстают перед нами коленопреклоненными — не статичные, онемевшие, как молящиеся Плантагенеты, но такие же естественные, как в жизни: муж смотрит на жену, ниже скульптуры их детей, мальчики с одной стороны, девочки — с другой.

Однако во времена Стюартов модой стал возврат к более ранней традиции. Теперь мертвых изображали лежащими на спине со сложенными в молитве руками, но незатейливость позы уравновешивалась пространством огромных храмов и гробниц эпохи Возрождения над ними. Дальнейшее же развитие погребальной архитектуры естественным образом приводит нас к несколько безрассудному и полному энтузиазма стилю георгианской эпохи.

В период Просвещения и рационализма скульптуры выдающихся людей ни в коем случае не демонстрировали утрату жизненной энергии. Если перед нами надгробие пэра королевства, он изображен при полном параде, произносящим речь или делающим шаг вперед со свитком, указом, книгой в руках. Но и этого недостаточно. В качестве телохранителей его должны сопровождать плачущая Британия или аллегорические девы с глазами, омраченными печалью, обнимающие пьедестал в горестном исступлении и даже, кажется, пытающиеся взобраться на эту пирамиду славы, чтобы стащить с нее усопшего и снова вернуть к жизни.

Ярким примером служит памятник Уильяму Питту. Этот государственный деятель предстает перед нами в позе, призванной выражать невозмутимость, чувство собственного достоинства и гармоническое равновесие, но из-за отдельных архитектурных особенностей (благодаря присутствию девы Британии, а также некоего духа Анархии) можно почувствовать нешуточную тревогу — ведь любое неосторожное движение с вашей стороны приведет к тому, что это удивительное сооружение опрокинется и разобьется о плиты пола.

Надгробные изображения XVIII века передают смятение человеческого разума, отринувшего Бога и идею воскресения, столкнувшегося с ужасом неизвестного и старающегося любым возможным способом закрыть на это глаза. Со временем памятники становятся все грандиознее, пока не достигают необъятности и монументальности, присущих мемориалу Джеймса Уатта, который уместнее выглядел бы на Паддингтонском вокзале, нежели в аббатстве.

Людям с практическим складом ума приходилось только удивляться, каким образом эта громадная композиция доставлена в аббатство — дверные проемы, очевидно, чересчур малы для подобных целей. Некоторые изобретательные личности даже предположили, что был вырыт специальный туннель, через который скульптуру втащили внутрь. Но я нашел в литературе гораздо более прозаичное объяснение: памятник разобрали на секции, поочередно перенесли и собрали внутри церкви, но он оказался настолько тяжелым, что перекрытия просели, и, как написал настоятель Стэнли, «возможно, знаменосец Азенкура и придворные Елизаветы и Якова восстали бы из своих могил в капелле Святого Павла, если бы им довелось увидеть этого чемпиона нового плебейского искусства, вторгшегося в аристократическое место упокоения». Все-таки есть что-то абсолютно стилистически верное в шумном и тяжеловесном прибытии того, кто усовершенствовал паровой двигатель!

Возможно, страх смерти, столь остро чувствующийся в поздних мемориалах, достигает своего пика в памятнике леди Элизабет Найтингейл работы Рубильяка. Покойная изображена на постаменте, рядом со своим супругом, который, с выражением крайнего ужаса во взгляде, пытается отвести копье, нацеленное на него скелетом снизу. Идея памятника явно позаимствована у Бернини, чей памятник папе Александру Седьмому находится в римском соборе Святого Петра; должно быть, Рубильяк видел и тщательно изучил работу Бернини, когда ездил в Рим.

Уходя, я подумал — и делюсь этой мыслью со всеми, кто посещает аббатство, — о том, что, хотя в мире немало королевских мавзолеев, среди них никогда не было такого, как этот, где короли и королевы покоятся в окружении огромного числа своих подданных. И то обстоятельство, что двери Вестминстерского аббатства с давних пор были распахнуты для всех великих англичан (поэтов, писателей, государственных деятелей, изобретателей, представителей всех вероисповеданий и людей низкого положения), способствовало превращению Вестминстера в национальную святыню Британии.

8

Я вошел в прекрасный восьмиугольный Чаптер-хаус, в центре которого возвышается одинокая колонна из пурбекского мрамора. Ничто не нарушает совершенных пропорций этого здания. Под стеклом — первые уставы аббатства.

Именно здесь появилась палата общин. Здесь она собиралась на протяжении трехсот лет. Ее первые члены входили в зал вместе с монахами, и если аббату требовалось срочно наказать кого-то, возможно, палате общин приходилось делать перерыв в заседаниях. Существует легенда — и почему это не может оказаться правдой? — о том, что вестминстерские монахи жаловались на шум, доносившийся с заседаний палаты общин и мешавший молитве. В 1547 году — в первый год правления Эдуарда VI — парламентарии покинули насиженное место и переместились в другое церковное здание Вестминстера, находящееся через дорогу, часовню Святого Стефана, где пребывают и поныне.

Где-то неподалеку, здесь же, на территории аббатства, Кэкстон поставил первый печатный станок и в 1474 году подготовил и напечатал первую книгу на английском языке. Я не располагаю информацией о том, где именно находилась его типография, но некоторые утверждают, что в Алмонри. В пользу того, что типография находилась в монастырской ограде, говорит название «Часовня», которое до сих пор используется в наименованиях ассоциаций печатников[27]. Главу гильдии печатников никогда не называли иначе как «Отцом Часовни», и это, возможно, еще одно связующее звено с монастырем.

Я нанес печальный визит в свой любимый уголок в монастырской ограде. Малые, или Фермерские, кельи подверглись во время войны сильной бомбардировке. Некогда внутренний дворик келий был удивительно милым и спокойным местом — с моей точки зрения намного более красивым, чем дворики Темпла. В центре четырехугольного двора бил фонтан, а вокруг него располагались замечательные домики с арками, построенные из красного кирпича в XVII веке. Они были прекрасны внутри, с чудесными старинными лестницами, обшитыми сосновыми панелями комнатами и лепными потолками. Для восстановления душевных сил в моменты тревоги и неудач достаточно было просто прийти туда, постоять у ворот, полюбоваться бьющими фонтанами и солнечными бликами на старых красных кирпичах.

9

Одна из самых красивых церквей, построенных в Англии со времен собора Святого Павла Кристофера Рена, — это римско-католический собор в Вестминстере. Его красные кирпичные стены и высокая колокольня видны из-за крыш Виктория-стрит. Эта превосходная византийская базилика с самым широким во всей Англии нефом все еще не закончена, но однажды ее стены и своды словно засветятся, украшенные лучшим мрамором и мозаиками.

Трудно представить, но Джон Фрэнсис Бентли, архитектор, никогда не видел Святую Софию в Константинополе. Когда кардинал Воэн в 1894 году попросил его спроектировать собор, Бентли исполнилось пятьдесят пять лет и здоровье его уже было неважным, поэтому он отправился изучать византийскую архитектуру на континент. Единственной великой церковью, которую архитектор счел сопоставимой по масштабу с той, которую взялся проектировать, был собор Святого Марка в Венеции. До Константинополя Бентли так и не добрался из-за вспышки холеры.

Бентли подарил Лондону одну из наиболее знаменитых в мире церквей в византийском стиле. Это триумф величественной простоты и оригинальности архитектурного решения. Здание ничем не напоминает английские католические храмы, а походит на древние римские церкви. Собор представляет собой грандиозную базилику времен раннего христианства, современный вариант Святого Марка и Святой Софии.

В одном из боковых приделов можно увидеть гробницу с телом священника Джона Саутуорта, который родился в Сэлмсбери, в Ланкашире, в 1592 году. В период преследования католических священнослужителей он искал убежища во Франции, но вернулся в Англию при Якове I, хотя гонения еще не прекратились. Он каким-то образом умудрялся оказывать помощь бедным католикам Вестминстера на протяжении долгих двадцати пяти лет. Разумеется, был разыскан и арестован, и понес наказание в Тайберне в 1654 году, где его повесили, изрезали, выпотрошили и четвертовали.

История останков несчастного Саутуорта полна странностей. Говард Норфолк выкупил тело, его набальзамировали и секретно переправили через Канал в Дуэ, в то время — центр английских католиков в изгнании. Останки хранились в часовне церковной общины до Французской революции, потом были тайно закопаны в саду. Прошло сто тридцать четыре года до момента, когда прах доставили в Англию и поместили в церкви Святого Эдмунда в Уэре, графство Хартфордшир. Это случилось в 1927 году. Через два года Джон Саутуорт был торжественно причислен к лику святых и его мощи перенесли в Вестминстерский собор. В определенные дни во время религиозных праздников гробницу открывают, и тогда можно увидеть блаженного Джона Саутуорта в красном одеянии, возлежащего в гробу из бронзы и стекла.

Посетители Вестминстерского собора не пожалеют, если в ясный день поднимутся на самый верх колокольни, где будут вознаграждены одной из самых великолепных панорам Сити и Вест-Энда, которую только можно увидеть.

Оглавление книги


Генерация: 0.081. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз