Книга: Лондон. Прогулки по столице мира

Глава третья Биллингсгейт и Саутуорк

Глава третья

Биллингсгейт и Саутуорк

Ранним утром я иду на Лондонский мост, посещаю рынок Биллингсгейт и, перейдя через мост, оказываюсь в Саутуорке, где осматриваю великолепный кафедральный собор и старинный постоялый двор. Я поднимаюсь на колонну, воздвигнутую в память о пожаре 1666 года, и оттуда разглядываю рыбный рынок, затем посещаю Геральдическую палату.

1

Наступило серебристо-серое утро; вскоре после восьми я уже стоял на Лондонском мосту. Буксиры деловито сновали по реке, уровень которой заметно поднялся благодаря приливу. С одной стороны от меня возвышался Тауэр, в утреннем тумане казалось, будто он вырублен из стального листа. Неподалеку берега Темзы соединяла замысловатая готическая конструкция Тауэрского моста. С другой стороны над черными крышами Кэннон-стрит вздымался купол собора Святого Павла.

Навстречу мне двигалась целая армия лондонцев. Некоторые с пустыми руками, другие с газетами под мышкой, третьи с «дипломатами». Все они энергично и целенаправленно шагали в одном направлении. Уж не знаю, сколько сотен тысяч мужчин и женщин из южных пригородов каждое утро выходят на платформы станции метро «Лондонский мост», но приблизительно с восьми до полдевятого все они нескончаемым потоком тянутся по этому мосту. Менеджеры и клерки, машинистки и рассыльные, молодые и пожилые, высокие и низкорослые, малопривлекательные и симпатичные, одетые с иголочки и в костюмах не первой свежести, счастливые и угрюмые… Кого только здесь не увидишь! Словно увлекаемый каким-то невероятно мощным течением, весь этот человеческий поток приближается к офисам, банкам, складам и магазинам Сити.

Именно на мосту проще всего присматриваться к людям, которые в наши дни работают в Сити. В других районах Лондона пик ежедневной деловой активности наступает почти незаметно. Туда люди прибывают со всех направлений, пользуясь автобусами или метро. Они спешат на свои рабочие места, растекаются по всему району, будто кролики, каждый из которых бежит в свой садок. Там — отдельные люди, спешащие на работу, а не толпа, которая движется в одном направлении. Но здесь, на Лондонском мосту, на ваших глазах тысячи людей перебираются с южного берега реки на северный, идут слаженно и почти в ногу, словно армия на марше.

Из всех маршрутов, которые ведут в центр Лондона, этот является наиболее романтичным. Пересекая мост, справа от себя видишь старый Тауэр, который ранним утром выглядит как рождественская открытка. Слева собор Святого Павла, а прямо впереди — Монумент, крыши зданий Сити, башни и шпили церквей. Но лишь очень и очень немногие из тысяч людей, спешащих на работу по утрам, останавливаются, чтобы бросить взгляд на реку.

Каждое утро они идут по этому мосту, большинство из них уже давно не смотрит по сторонам. Вероятно, в те дни, когда они только начинали ходить на работу, панорама, открывающаяся с моста, производила на них сильное впечатление, но потом они перестали ее замечать. Впрочем, пускай они о том и не догадываются, этот вид навсегда отложился в их памяти, запечатлелся в сердце. В Кении, Бразилии или где-либо еще они ни с того ни с сего вспоминают в мельчайших подробностях утреннюю прогулку по мосту, вспоминают с любовью, из которой прорастает ностальгия по дому. Но если вы им об этом скажете, скорее всего, они будут все отрицать, даже примутся убеждать, что с радостью предпочли бы Кению или Бразилию ежедневному моциону по Лондонскому мосту и ежедневному присутствию на рабочем месте. Но люди, оказавшиеся в самых отдаленных уголках мира, готовы отдать все, чтобы услышать стук лошадиных копыт по Лондонскому мосту, мерную поступь пешеходов, гудки буксира и шум портовой суеты. Помимо этих утренних звуков, существует и серебристо-серая дымка, из которой с достоинством аристократов выступают старинные здания. А еще — запах, точнее, множество запахов: от запаха рыбы, доносящегося с Биллингсгейта, и прохладной утренней свежести реки до резкого запаха бензина, который оставляют после себя проезжающие мимо красные омнибусы. Эти воспоминания бередят сердце того, кто далеко от Лондона, но совершенно не тревожат тех, кто сталкивается с ними каждый день.

Для меня вид, открывающийся ранним утром с Лондонского моста, олицетворяет Лондон. Этот вид прекрасен и романтичен и, как все прекрасное, производит глубокое впечатление. На этом мосту бессчетное количество молодых людей предавалось мечтаниям, и у них, быть может, впервые в жизни возникали честолюбивые замыслы. Я частенько наблюдал за мальчишками-посыльными, которые перегнувшись через парапет Лондонского моста, разглядывают реку, вместо того чтобы доставлять адресатам срочные депеши. Большинство из них, наверное, ни о чем особенном не помышляет, но всегда найдется один парнишка, который не может бездумно пялиться на Лондонский порт. Отвернувшись от кораблей и пикирующих чаек, он возвращается к своим обязанностям, полный решимости стать Диком Уиттингтоном или Уолтером Рэли. Правда, в нынешних школах, вполне возможно, учат, что Дик Уиттингтон был эксплуататором, а Рэли — пиратом? Надеюсь, что это не так.

Должно быть, в старину с моста открывался еще более заманчивый вид. В те времена далеко не все корабли вставали на якорь в доках, расположенных ближе к устью реки, и в Лондонском порту поднимался лес мачт, густой, как сосновая роща в графстве Суррей. Здесь можно было увидеть торговые суда из Индии, Перу, Китая, Америки и покрытых джунглями жарких островов Индонезии. Убрав паруса, они бросали якорь у Лондонского моста и прижимались бортами друг к другу.

Когда мне наскучило наблюдать за бесконечным потоком людей, текущим в Сити, я перенесся мыслями в прошлое. Старый Лондонский мост больше напоминал улицу с домами, нежели переброшенную через реку конструкцию с пролетами. Представьте себе, что Чипсайд отправилась на прогулку в Суррей. Старый мост демонтировали в начале девятнадцатого столетия, после чего примерно в тридцати ярдах выше по течению реки построили новый. Камни, железо и дерево, которые в течение стольких столетий сопротивлялись натиску Темзы, пошли на продажу. Некий продавец ножевых изделий со Стрэнда купил пятнадцать тонн железа, покрывавшего волноломы старого моста. Он заявил, что это лучшая сталь из всех, какие доводилось видеть. Нет сомнений в том, что около 1835 года из этой стали были изготовлены тысячи ножей. Камни пошли на строительство Ингресского аббатства неподалеку от Гринхита (ныне в здании аббатства размещается военно-морской колледж). Древесина вяза, служившая настилом, пошла на изготовление тысяч безделушек — табакерок и тому подобного. Владельцам этих безделушек, вероятно, невдомек, что старый Лондонский мост, изменившись до неузнаваемости, продолжает жить.

За большим современным зданием Аделаида-хаус на Лоуэр Темз-стрит стоит церковь Святого Магнуса Мученика. Старый Лондонский мост касался берега Сити как раз напротив этой церкви. Фактически сводчатая колокольня была частью моста.

Порой мне приходит в голову, что, живи я в Лондоне эпохи Тюдоров или Стюартов, я предпочел бы владеть домом именно на Лондонском мосту. Наверное, это чистой воды романтика. Вспоминая старый мост, Пеннант писал, что «только сила привычки заставляла сохранять спокойствие его обитателей, которые глохли от плеска воды, криков лодочников и диких воплей несчастных утопающих». Думаю, в те времена перед наблюдателем, смотревшим с моста на запад, открывалась величественная панорама. Ничто не мешало охватить взглядом все течение широкой реки, катящей свои воды мимо Темпла и Вестминстера — ведь вплоть до 1749 года других мостов на Темзе попросту не было. Столь же превосходен был вид на восток: сквозь такелаж вставших на якорь судов проступал Тауэр. В ту пору, когда Темза служила главной транспортной магистралью Лондона, дома на Лондонском мосту, должно быть, выглядели подобно своим собратьям по берегам Большого канала в Венеции. Обитатели моста занимали и дозорную башню, с которой было отлично видно и слышно все, что происходит на Темзе.

Вообразите, что вы проснулись весенним утром в шекспировском Лондоне, в одной из комнат средневекового дома на Лондонском мосту. Какая разноголосица! Плеск воды под арками моста, лязг и тяжелые вздохи водяных мельниц и других механизмов, подобравшихся вплотную к реке, клекот парящего высоко в небе коршуна — звук, которого лондонцы не слышали давным-давно. А какой Лондон открылся бы вам при взгляде в открытое окно! Прижавшиеся к кромке воды старинные черно-белые дома, которым суждено было исчезнуть в пламени Большого пожара; сады, выходящие на реку, колокольни церквей над черепичными крышами и господствующий над городом шпиль собора Святого Павла.

Должно быть, владельцы магазинов на мосту представляли собой обособленное общество — общество единственных «сухопутных крыс», живших и трудившихся на Темзе. Казалось, они сошли на берег с борта некоего загадочного корабля. Говорят, на Лондонском мосту жил Гольбейн. Свифт и Поуп частенько навещали лавку старого книготорговца по имени Криспин Такер. Во время работы над гравюрами для Джона Боулса из Корнхила на мосту жил Хогарт, запечатлевший мост на одной из гравюр серии «Модный брак». Также на мосту обитал художник-маринист Питер Мономи. Проживал на мосту и галантерейщик Болдуин, которому его врач настоятельно рекомендовал переехать в сельскую местность, но который вернулся в Лондон, поскольку потерял сон из-за скрипа водяной мельницы.

Этот мост, считавшийся невероятно древним уже во времена Тюдоров, менялся от эпохи к эпохе. Порой его дома сгорали дотла и их приходилось восстанавливать. Магазины либо становились модными, либо теряли своих покупателей. В эпоху королевы Елизаветы Лондонский мост стал излюбленным местом издателей и книготорговцев. На титульных листах книг той поры можно обнаружить названия следующих печатных мастерских с Лондонского моста: «The Three Bibles», «The Angel» и «The Looking Glass». Не исключено, что на мосту можно было встретить и Шекспира, листающего книги, поглаживающего «Плутарха» Норта или размышляющего о том, нужен ли ему совершенно никчемный том Холиншеда или новая книга Реджинальда Скота под названием «Discoverie of Witchcraft» («Открытие колдовства») — нет, последняя пригодится совершенно точно для пьесы о Макбете!

Мы располагаем только тем списком владельцев магазинов Лондонского моста, который был составлен в 1633 году, когда пожар уничтожил некоторое количество домов. Среди сгоревших оказались восемь галантерейных лавок, шесть трикотажных, одна обувная, пять шляпных, три магазина шелковых тканей, одна портновская, две перчаточных мастерских, лавка «дистиллятора крепких напитков», лавка по продаже ремней, одна парусиновая мануфактура, две шерстяные, одна соляная лавка, две бакалейные, одна нотариальная контора, лавка производителя булавок, дом приказчика и дом викария церкви Святого Магнуса Мученика. Позже число «производителей булавок» возросло; Пеннант сообщал, что в его время «большинство домов арендовали производители булавок и иголок, а бережливые хозяйки имели обыкновение приезжать сюда, чтобы сделать дешевые покупки. Так поступали даже те, кто жил в районе Сент-Джеймского парка».

Судя по всему, проезжая часть моста была устроена крайне неудобно, поскольку имела разную ширину: в самом узком месте всего двенадцать футов, а в самом широком — двадцать. Пешеходные дорожки отгораживали цепи. Большая часть моста была погружена во мрак, так как над ней нависали фасады домов. Во многих местах крыши старых домов, настолько ветхие, что иначе они могли рухнуть в воду, соединялись деревянными арками. Должно быть, когда конные экипажи стали привычным делом, на мосту возникали ужасающие заторы. Пипс рассказывал, что однажды попытался проехать через мост со стороны Саутуорка и попал в затор. Спустя полчаса ему наскучило сидеть в экипаже, и он отправился в таверну на мосту, а когда вышел — обнаружил, что поток увлек его экипаж далеко вперед. Пришлось идти пешком. Но на проезжей части была яма, которой он не заметил и не сломал ногу только благодаря тому, что кто-то вовремя его подхватил.

Узкие быки моста оказывали такое сопротивление течению реки, что за мостом Темза напоминала тихое озеро. Вот почему в старину столь часто проводились ярмарки на льду замерзшей реки; когда же старый мост снесли, Темза перестала замерзать от берега до берега. Из-за быков в районе моста возникали бурные пороги, представлявшие большую опасность для неопытных гребцов. Многие лондонцы падали в воду, многие тонули во время так называемых «проскакиваний», смысл которых заключался в том, чтобы пройти на весельной лодке через пороги реки. Это рискованное мероприятие породило старинную поговорку: «Умные идут по Лондонскому мосту, а дураки под ним». При плавании вниз по течению люди благоразумные выходили из лодки у таверны «Три журавля» на Аппер Темз-стрит и снова поднимались на борт неподалеку от Биллингсгейта, уже после моста. Поднимавшийся по реке вверх Пипс писал, что наблюдал за тем, как лодочник проходит пороги, с контрфорса моста.

На каждого, кто видел старый Лондонский мост, производили неизгладимое впечатление головы уголовных преступников, изменников и жертв королевского неудовольствия. Насаженные на острия пик, они возвышались над центральной башней моста. Впрочем, в те времена повсюду можно было увидеть виселицы с подвешенными к ним железными клетками и скелетами внутри. Так что приехавшие в Лондон путешественники едва ли теряли покой и сон от подобного зрелища.

Трудовой день в Биллингсгейте заканчивается задолго до того, как служащие отправляются в утренний путь по Лондонскому мосту. В старину расположенный здесь рыбный рынок открывался в четыре часа утра. Когда я впервые посетил его, накануне последней мировой войны, он открывался в пять, а сегодня время открытия сдвинулось еще на два часа. Перенос открытия с пяти на семь утра связан с военными мерами — введением затемнения. Тем не менее рабочий день в Биллингсгейте по-прежнему начинается раньше, чем в любом другом районе Сити. Все улицы, спускающиеся к рынку, заполнены грузовиками, фургончиками, конными повозками и даже тележками, в которые впряжены ослики. Вокруг носятся торговцы рыбой, грузчики и сотни людей в суконных кепках — призрачные силуэты проступают в предрассветной мгле. Разворачивающаяся на улицах спящего города бурная деятельность невольно наводит на мысль о некоем заговоре. Кажется, что все эти люди пытаются успеть что-то сделать еще до того, как проснувшийся Лондон раскроет их планы. Впрочем, так оно и есть. Они пытаются обеспечить Лондон рыбой, которую всего сутки назад выловили в Северном море.

Среди всех тварей, которых мы умерщвляем, чтобы употребить в пищу, рыба вызывает у нас наименьшие сострадания. Я не люблю курицу и поэтому прямо говорю, что не питаю особых симпатий к рынку Лиденхолл-маркет. И все же когда я вижу на земле неподвижные тушки вальдшнепов и бекасов, мое сердце непроизвольно сжимается от боли. Те же чувства пробуждают во мне трогательные и беззащитные тушки фазанов и куропаток. Но треска, мерлуза, угорь, морской язык, омар, краб или камбала вызывают во мне не сострадание, а живой интерес. Наверное, это связано с тем, что рыбы и морские гады — обитатели чуждой нам стихии. Вероятно, именно поэтому они не вызывают душевных мук даже у самых чувствительных натур.

Вот почему я обожаю изучать этот своеобразный океанский морг и наблюдать за людьми в белых комбинезонах, посвятившими себя рыбе. Одна из привлекательных особенностей Лондона состоит в том, что этот город полон высококлассных специалистов. Среди них немало людей, которые всю свою жизнь занимаются рыботорговлей. Они знают о рыбе все, что только необходимо знать. Для нас с вами мертвая рыба — всего-навсего мертвая рыба, а для них — нечто гораздо большее. Эти люди — знатоки своего дела, чьи познания не уступают познаниям ценителей искусства, посещающих аукционы в окрестностях Сент-Джеймского парка. Они тоже с первого взгляда отличают подлинник от подделки.

Биллингсгейт — одно из немногих мест в Лондоне, откуда мало-помалу вытесняются женщины. За последние полвека женщинам стали доступны все профессии, но вот биллингсгейтские торговки рыбой превратились в достояние истории. В былые времена эти торговки выставляли перед собой корзины с рыбой и сидели в ожидании покупателей, покуривая глиняные трубки, нюхая табак или попивая джин. Именно такую торговку увековечил Роулендсон в «Лондонском микрокосме». Однако сегодня не стоит искать на Биллингсгейте ни торговок рыбой, ни женщин вообще.

Характерный колорит этому рынку придают торговцы рыбой, которые даже зимой ходят в соломенных шляпах, а также грузчики в шлемах, своей формой напоминающих китайскую пагоду. На эти усеянные сотнями латунных гвоздей шлемы водружают ящики с рыбой. Каждый из подобных головных уборов стоит более пяти фунтов и выдерживает (если не сломается шея грузчика) вес до шестнадцати стоунов[7].

Я много лет знаком с Биллингсгейтом, но мне ни разу не приходилось слышать на нем нецензурной брани. Грузчики говорят, что в Биллингсгейте брань вышла из употребления сразу после того, как исчезли торговки рыбой. Словарь Бейли 1736 года издания дает в качестве одного из значений слова «биллингсгейт» толкование: «сварливая, бесстыдная неряха». Хотя в Биллингсгейте, как и в Ковент-Гардене или Смитфилде достаточно питейных заведений, открытых с раннего утра, я не знаю случаев злоупотребления их услугами. Напротив, билингсгейтские грузчики любят шоколад, а спиртное если и употребляют, то исключительно в разумных пределах. Мне часто приходило в голову, что одна из наиболее удивительных достопримечательностей предрассветного Лондона — биллингсгейтский грузчик рыбы, покрытый серебристой чешуей, шестифутовый верзила, который ищет в карманах комбинезона пенни, чтобы купить себе шоколадку.

Несмотря на близость к Лондонскому мосту, Биллингсгейт не слишком пострадал во время воздушных налетов. Впрочем, и здесь можно увидеть следы разрушений. Я заметил, что исчезли многие превосходные рыбные магазины и рестораны, которыми район славился до войны. Побродив по рынку, я спросил у одного торговца рыбой, где можно позавтракать. Он назвал мне итальянский ресторанчик неподалеку от Монумента.

В помещении плавали клубы табачного дыма. За столами громко переговаривались, шутили, хохотали хорошо, должно быть, знавшие друг друга мужчины в белых комбинезонах. В этом удивительном месте я заказал себе роскошный по меркам привыкшего к военным нормам Лондона завтрак — бифштекс из вырезки с жареным луком, кофе, тост и мармелад. Еда обошлась мне всего в два шиллинга и три пенса! Сидевший рядом со мной мужчина, покончив с бифштексом, приступил к десерту. Признаться, я был шокирован — десерт в семь тридцать утра?!

3

Я шел по Лондонскому мосту с твердым намерением больше на нем не задерживаться. Почти добравшись до Саутуорка, я увидел большую толпу мальчишек и взрослых мужчин. Перегнувшись через парапет, они пристально разглядывали реку в полной тишине. Меня обуяло любопытство, и я тоже подобрался к парапету. Как по-вашему, куда они смотрели? Под мостом проходил иностранный корабль, покидавший Лондон. Капитан на мостике осторожно вел судно по реке. Увидев головы зевак, матросы приветственно замахали нам руками. Уверен, многие из нас пожалели, что не могут уплыть на этом корабле!

Я обратил внимание на то, что в толпе зевак не было женщин. Ни одной из проходивших мимо представительниц прекрасного пола не приходило в голову, что на Темзе происходит нечто необычное. Интересно, о чем они сейчас думают, если, конечно, вообще думают. «Мужчины! Все бы им попусту время тратить!» Внезапно меня посетила мысль, что знаменитая панорама, открывающаяся с Лондонского моста, бросает вызов устоям семейной жизни. Она нарушает привычный порядок и пробуждает в мужчине инстинкты (несомненно постыдные и заслуживающие сожаления), которые заставляют его испытывать тоску по бродячему образу жизни. После того как видел излучину Темзы, уже не очень-то и хочется возвращаться домой, в Стритхэм. Тем временем корабль миновал мост, мы постарались как можно быстрее стряхнуть с себя волшебные чары, и каждый из нас пошел своей дорогой, наверняка мысленно представляя себе чужие города, синие моря и коралловые рифы.

На низком южном берегу реки, неподалеку от моста, стоит серая церковь, купол которой выделяется среди кранов и складских строений. Это Саутуоркский собор, одна из самых малоизвестных и в то же время наиболее интересных церквей Лондона. Могу только гадать, почему туристы посещают его так редко. Впрочем, никаких разумных объяснений нет — ведь этот собор является одним из самых доступных памятников Лондона.

Сегодняшний Саутуорк представляет собой район площадью в несколько миль, с унылого вида улицами и складскими строениями. Но старый Саутуорк связан с Шекспиром, театральными представлениями, скотобойнями, петушиными боями, тавернами, убийствами в темных углах и печально известным борделем. Неудивительно, что в прежние времена Саутуорк пользовался дурной славой — ведь всякий, кого изгоняли из Лондона, переправлялся на противоположный берег реки. При Эдуарде I в городе проводились массовые «чистки», из Лондона выдворили множество женщин легкого поведения, в основном фламандок. Они нашли убежище в Саутуорке, где их никто не трогал, если они воздерживались от ношения минивера — меха пятнистого горностая или кандейла — тонкого шелка. С них-то и начался Саутуоркский бордель. В годы правления Елизаветы I голландец Ван ден Вингерде составил иллюстрированную карту Лондона. Саутуорк на ней выглядел болотистой местностью с широкой прибрежной полосой, омываемой водами Темзы. Пространство между Бэнксайдом, где находились театры, и дворцом Ламбет практически пустовало. В те времена Саутуорк-Хай-стрит напоминала главную улицу сегодняшнего Стратфорда-на-Эйвоне: широкая улица со старинными деревянными домами черно-белой раскраски. Прилегающие к ним сады спускались к реке.

Приближаясь к Лондону с юга, путешественник приблизительно в полумиле от моста проезжал мимо густых зарослей — и именно там начинал понимать, какое беззаконие царит в Саутуорке. В этих зарослях казнили воров и карманников. Один посол, проезжавший через эти места в годы правления Елизаветы, сообщал, что видел двенадцать трупов на ветвях деревьев. Лондонский мост с его нанизанными на копья головами внутри железных клеток только усиливал мрачное впечатление.

В течение многих столетий серая церковь, нынешний Саутуоркский собор, наблюдала за развитием города, порой весьма бурным. Она была заложена еще при саксах. По легенде, один богатый паромщик оставил состояние своей незамужней дочери, которую звали Мэри. Эта набожная девушка и была объявлена основательницей церкви. В те давние времена ее называли святой Марией Овери, что толковалось как St. Mary over Ferry (дословно «Святая Мария над паромом») либо как St. Mary over the Rie («Святая Мария над водой»). После норманнского завоевания на этом месте воздвигли другую церковь, фрагменты которой сохранились в ныне существующем здании.

Как замечательно выглядит эта церковь! Спустя многие годы я снова вошел в нее и стал искать знакомого церковного служителя, которому знаком каждый ее камень.

— Находись наш собор в десятке миль от какого-нибудь популярного морского курорта, — сказал мне служитель, — он стал бы одной из знаменитейших достопримечательностей Англии. Каждую неделю мимо него проходят миллионы людей, но они всегда куда-то спешат — на работу или домой. Грустно сознавать, что одна из самых замечательных церквей Лондона известна лишь тем, кто изучает архитектуру, и американцам из Гарвардского университета. Она знакома каждому выпускнику Гарварда. Все они приезжают сюда потому, что основатель университета, Джон Гарвард, родился в этом приходе и принял крещение в этой церкви. В 1908 году мы отправили в Америку кусочек норманнской колонны, той, что слева от алтаря. Американцы хранят его в портике Эпплтоновской часовни.

Из всех церквей Англии Саутуоркский собор представляет наибольший интерес для писателей и драматургов. Церковный служитель с гордостью показал мне алебастровую статую Шекспира. Возможно, Бард жил в Саутуорке, когда писал свои пьесы; вокруг него собиралась бессмертная труппа друзей-актеров, среди которых были Кристофер Марло, Мэссинджер, Бомонт и Флетчер, Бен Джонсон, Филип Хэнслоу и Эдуард Аллейн, основатель Далидж-колледжа. Вполне вероятно, что 31 декабря 1607 года Шекспир стоял в этой церкви, окруженный плеядой великих современников королевы Елизаветы. Датированная этим числом страница церковной книги начинается следующей записью:

«Эдмунд Шекспир, актер, похоронен в этой церкви под заутренний звон большого колокола».

Эдмунд — младший брат Уильяма Шекспира. Возможно, под впечатлением успеха, которого достиг в большом городе его старший брат, Эдмунд уехал из дома и вступил в труппу актеров, выступавших в Саутуорке. Я спросил у церковного служителя, известно ли точное место захоронения Эдмунда. Меня ожидало разочарование — достоверно удалось установить лишь то, что никем не потревоженные останки Эдмунда покоятся где-то под полом церкви.

Места, где обрели вечный покой никому не известный Эдмунд и его бессмертный брат, во многом схожи, поскольку Саутуоркский собор и церковь Святой Троицы в Стратфорде-на-Эйвоне чрезвычайно похожи. Оба этих изящных и высоких средневековых храма отличаются характерной архитектурной особенностью, так называемым «отклонением», то есть некоторым несовпадением пространственной ориентировки нефа и клироса. Некоторые специалисты считают, что «отклонение» призвано символизировать поникшую голову распятого Христа.

Не знаю, много ли существует на свете собирателей эпитафий, но мне всегда казалось, что это самый достойный вид коллекционирования. Я советую коллекционерам эпитафий посетить Саутуоркский собор, где их, несомненно, ожидают замечательные находки. Например, на могиле некоего Локиера, украшенной каменным изваянием: человек лежит, подпирая подбородок согнутой в локте рукой. На его голове длинный парик эпохи Карла II, а на лице застыло лукаво-загадочное выражение. Во времена Якова I Лайонел Локиер был знаменитым врачом-шарлатаном. Он пережил правление Карла I, уцелел в годы Республики и скончался в почтенном возрасте при Карле II.

Его величайшим вкладом в медицину стала пилюля Radiis Solis Extractae. Локиер уверял своих пациентов, что, если принимать эту пилюлю ранним утром, она оградит от дурного воздействия тумана, от инфекционных заболеваний и вообще от всех известных и неизвестных хворей! Его пилюли не только улучшали внешность пациентов, но, как утверждал их изобретатель, делали старость восхитительным возрастом! Фактически Локиер оказался предшественником современных специалистов по рекламе. Буклеты, которые он печатал, во многом предвосхитили рекламу шарлатанских снадобий сегодняшнего дня. Не могу удержаться от искушения предположить, что он сам заблаговременно сочинил собственную эпитафию, которая завершается такими строчками:

…Столь знаменитые пилюли и снадобья,Что зависти не скрыть их под надгробьем,И будут столь прославлены в веках,Что мир скорее обратится в прах,Чем выйдут они из употребленья.С пилюлями он избежит забвенья.

Не могу обойти молчанием и очаровательные цветные портреты Джона Трехирна и его супруги. Он умер в 1618 году, а она пережила его на двадцать семь лет. Портреты этой пожилой четы дают нам истинное представление о том, как выглядели зажиточные люди — этакий средний класс, изображения которого встречаются достаточно редко, — времен правления Елизаветы I. Они не сочиняли мадригалов и пьес, не проявляли интереса к дальним плаваниям и тому подобной чепухе. Нет, они вели тихую и спокойную жизнь, вырастили двух сыновей и четырех дочерей, изображенных на рельефе под портретами в скорбных позах. Все это читается без труда на грубоватом лице бородатого мужчины и на настороженном и строгом лице женщины. Поджатые губы и кружевной чепец эпохи Елизаветы усиливают впечатление чопорности и говорят о твердом характере.

От изображений этих людей веет безмятежностью, однако им довелось стать свидетелями многих волнующих событий. Трехирн долгие годы состоял слугой королевы Елизаветы, а когда престол занял прибывший из Шотландии Яков I, он, вместе с прочей челядью Елизаветы, перешел на службу к новому королю. Подпись под портретом гласит: «Джентльмен-привратник короля Якова I», а эпитафия, табличку с которой держат в руках супруги, в изящной старинной манере сообщает нам, что, сумей Яков победить смерть, он не лишился бы никого из верных слуг:

Когда б король над смертью властен был,Трехирн, тебя он тут же б воскресил,Чтоб ты при нем вовеки состоял.Увы, сколь срок, отпущенный нам, мал.

В этой церкви немало других эпитафий, вполне достойных того, чтобы их переписали. Среди них есть и замечательный латинский образчик, который можно перевести следующим образом:

«Здесь лежат обратившиеся в пепел останки Ричарда Бенефилда, члена «Грейз инн», омытые елеем его благочестия, нардом его неподкупности, янтарем его верности и маслом его милосердия. Мы, его друзья, бедняки, и все прочие добавили к ним благовонную мирру нашей благодарности и освежили их бальзамом наших слез».

Думаю, это самая льстивая из всех английских эпитафий.

Среди наиболее изящных архитектурных памятников Саутуорка — старинная часовня тринадцатого столетия. В эпоху Тюдоров, когда церкви в большинстве своем находились в небрежении, эту часовню взял в аренду некий пекарь. Почти семьдесят лет в ней размещались пекарня и булочная. В 1832 году была предпринята попытка снести это замечательное здание, но епископ Винчестерский вкупе с группой художников и архитекторов отстояли часовню.

Приделы собора — наглядное доказательство того, что Саутуоркский собор не мертвый памятник прошлого, а действующая церковь. В одном приделе находится центр миссионерской деятельности, в другом — отделение Христианской миссии «Добрый самаритянин», а в третьем — отделение братства Святого Христофора, привлекающего молодежь Саутуорка.

«Поможем нашими молитвами и делами, — гласит надпись на входе в собор, — уберечь наших детей от искушений и опасностей взросления».

Я покинул Саутуоркский собор, радуясь тому, что и Большой пожар, и недавние бедствия обошли стороной эту величественную церковь, которая, как и много столетий назад, взирает на северный берег Темзы.

4

Сегодня в Лондоне повсюду можно увидеть большие отели, но Сити составляет исключение из этого правила. В старину постоялые дворы и таверны были сосредоточены в тех районах Сити и Саутуорка, которые примыкали к Лондонскому мосту. В Саутуорке насчитывалось множество постоялых дворов. Самыми известными среди них считались упомянутый Чосером «Табард», а также «Королевская голова», «Шпора», «Голова королевы», «Бык», «Белый лебедь» и многие другие. Все они находились на Хай-стрит.

Оказавшись в Саутуорке затемно, вы рисковали опоздать к закрытию мостовых ворот; в случае, если вас вдруг обуяла жадность и вы решили не улещивать сторожа при помощи звонкой монеты, вам пришлось бы искать ночлег в Саутуорке. На другом конце моста имелся еще более широкий выбор постоялых дворов: знаменитая «Королевская голова» у самого моста, «Три журавля» в районе Винтри, расположенные по соседству «Голова императора» и «Старый лебедь», «Тени» на Темз-стрит, «Баклер», «Три бочонка» в Биллингсгейте, «Дельфин на крючке» и «Лебедь» в Даугейте. Если в них свободных мест не оказывалось, можно было попытать счастья в «Белом олене» на Кэннон-стрит или в «Кабаньей голове» в Истчипе. Впрочем, в последнем было довольно шумно, особенно когда на огонек захаживал маэстро Шекспир сотоварищи!

Эти старинные постоялые дворы исчезли, от них не осталось и следа, если не считать табличек с названиями. В Саутуорке сохранился только «Старина Джордж» — единственный во всем Лондоне постоялый двор с галереей. Он расположен за неброской аркой, в нескольких сотнях ярдов от Лондонского моста, по левой стороне Хай-стрит. Три боковые стены, к сожалению, демонтировали, зато главная галерея в прекрасном состоянии. Чтобы представить себе, как выглядели эти старинные, доступные всем гостиницы, вовсе не обязательно ехать в Глостер, где сохранился постоялый двор «Нью Инн», достаточно всего лишь подняться на галерею «Старины Джорджа».

Спальни этой гостиницы размещены в двух деревянных, расположенных одна над другой галереях, каждая из которых огорожена деревянной балюстрадой. Облокотившись на перила, обитатели постоялого двора наблюдали за проезжавшими через арку экипажами и разглядывали вновь прибывших, а конюхи уводили прочь взмокших лошадей и выводили свежих. Это одно из последних мест в Лондоне, где невольно вспоминаешь Диккенса и мистера Пиквика.

Помню, как двадцать лет тому назад я остановился в этой гостинице и провел ночь на огромной четырехспальной кровати. Она была настолько высокой, что рядом стояла маленькая лесенка — три ступеньки из красного дерева. Ванной комнаты не было, зато горничная приносила поясную ванну, в которую по утрам ведрами заливали теплую воду. Ночником служила свеча.

Не передать словами чувства, обуревавшие меня в спальне, обстановка которой передавала атмосферу давно минувшей эпохи. Столетиями в этом здании находили приют бесчисленные странники, ведь первые упоминания о нем появились в 1554 году, то есть за десять лет до рождения Шекспира.

К сожалению, в наше время практически отсутствуют личные отношения как между господином и слугой, так и между хозяином гостиницы и постояльцем. Тем более замечательно, что даже в эпоху строгих сословных различий между людьми благородного происхождения и простолюдинами несомненно существовали теплые личные отношения. Помню, я размышлял о том, насколько сердечными и доверительными были подобные отношения в этой гостинице. Никаких современных удобств: ни колокольчиков для вызова прислуги, ни телефона, ни проточной воды, ни ванных комнат, уборные, мягко выражаясь, примитивны. Однако радушие персонала заставляло забыть об этих недостатках. Мне часто приходило в голову, что в каком-нибудь современном отеле никто и не заметит, что клиент умер. А вот постояльцу «Старины Джорджа» при малейшем намеке на простуду предложили бы растирание испытанным средством, например камфорным маслом. Утром я с удивлением обнаружил, что горничная, совершенно не помышляя о чаевых, а «благодаря природной женской доброте» (как я тогда записал в дневнике) заштопала мои носки!

Что ж, старинный постоялый двор почти не изменился. Бар, как и прежде, украшала пара дуэльных пистолетов на стене, а в столовой столы по-прежнему разделялись сосновыми скамьями с высокими спинками. Здесь все еще можно пообедать, но провести ночь на четырехспальной кровати уже не получится. В мой предыдущий визит владелицей заведения была старая мисс Мюррей; после того как она отправилась в мир иной, «Старина Джордж» сменил нескольких владельцев, пока наконец его не прибрала к рукам могущественная компания «Нэшнл Траст».

На обратном пути через Лондонский мост я заметил строительные леса на фасаде Фишмонгерс-холла. Это построенное в классическом стиле здание расположено недалеко от северного конца моста. Было бы интересно, подумалось мне, узнать не пострадала ли во время воздушных налетов штаб-квартира достопочтенной гильдии торговцев рыбой. Даже не входя внутрь, я выяснил, что здание гильдии превратилось в британский ресторан. У входа висело меню: «пирог с солониной» и «яичный салат»[8].

Поднявшись по лестнице, я обнаружил, что какой-то вандал пробил стены банкетного зала и провел большие черные трубы там, где счел это возможным и нужным. Ужасная картина! Этот зал предназначался для проведения торжественных собраний, а теперь в нем стояло около пятидесяти маленьких столиков, покрытых клеенкой. На великолепных стенах висели плакатики с надписью «Мороженое». Я заказал чашку кофе. Со словами: «Хорошо, милок», — официантка пошла выполнять мой заказ. Вид этого некогда прекрасного места настолько ухудшился, а само оно настолько, что ли, съежилось, что поневоле решишь, будто кто-то вознамерился оскорбить благородную красоту и традиции здания гильдии рыботорговцев. Все это производило столь гнетущее впечатление, что я быстро ушел из банкетного зала и отправился искать администратора. Во время нашей с ним беседы об истории гильдии и об испытаниях, выпавших на долю здания во время войны, он угостил меня бокалом шерри и одной из тех роскошных турецких сигарет, которые курят только принцы, султаны и олдермены.

Со стороны улицы и реки здание гильдии выглядело неповрежденным, но на самом деле оно пострадало от бомбежек. Некоторые из его помещений получили значительные повреждения. После краткой экскурсии по зданию я с радостью убедился в том, что после окончания войны его возвращают к жизни умелые английские специалисты. Эти мастера, как и их предшественники, работали не за страх, а за совесть. Они весело насвистывали за работой. Их радостное настроение было вызвано тем, что работать приходится с красным деревом и другими редкими и дорогостоящими материалами. Им доверили покрывать позолотой пилястры и капители старинного здания, а не возводить блочный дом или сносить обветшавшие строения на Эйкешиа-роуд. Это была «работа высокого класса», доставлявшая удовольствие.

Спустившись в кладовую, я обнаружил столовое серебро гильдии в целости и сохранности. Я увидел там и «кресло Лондонского моста», сделанное из дубовых досок старого моста. Мне рассказали, что изъяны, которые кресло получило во время одного из воздушных налетов, планируется восполнить дубом из разрушенного бомбежками Гилдхолла. Одна из самых ценных реликвий гильдии — кинжал, которым, как гласит легенда, лорд-мэр Лондона Уильям Уолворт пронзил Уота Тайлера. Этот кинжал нисколько не пострадал во время войны и хранится в кладовой.

Когда мы осматривали здание, администратор напомнил мне, что гильдия торговцев рыбой существует вот уже семь столетий и является одной из немногих гильдий, до сих пор соответствующей своему названию. Каждый день Биллингсгейтский рынок обходят два назначаемых гильдией инспектора, которых именуют чудным словом «рыбоизмерители». Они обладают полномочиями признавать рыбу непригодной к употреблению в пищу. Гильдия регулярно проверяет качество моллюсков, и, если те не соответствуют определенным требованиям, их конфискуют. Во многих других вопросах, связанных с рыбой и рыболовством, достопочтенная гильдия выступает заслуживающим внимания образцом старинной торговой корпорации, которая в течение всей своей долгой истории продолжает выполнять изначально возложенные на нее функции.

Весьма занятным оказался рассказ администратора о почетных членах гильдии.

— Членом гильдии является герцог Эдинбургский, — сообщил он, — таким образом, принц Чарльз с момента рождения стал торговцем рыбой. Когда ему исполнится двадцать один год, он вступит в право наследования и ему будет пожалованы привилегии полного членства в гильдии. Торговцем рыбой был и принц-консорт, и, как ни странно, даже Гарибальди! В наших рядах состояли король Георг V и герцог Глостер.

— А королева? — поинтересовался я.

— Увы, — администратор развел руками. — Ее величество принадлежит к гильдии торговцев мануфактурой.

5

Покинув здание гильдии, я решил подняться на Монумент и с его высоты осмотреть на Лондон. Но когда я перешел улицу и оказался на Фиш-стрит-Хилл, мной овладели сомнения и я стал искать причины, которые позволили бы отказаться от этой затеи. Было уже поздно и довольно туманно. К тому же в прошлом я неоднократно совершал такие восхождения.

— Но ты ведь пишешь книгу о Лондоне, — возразил мне мой внутренний голос, — и потому просто обязан преодолеть эти триста сорок пять ступенек.

— Почему ты так щепетилен? — спросил я себя. — Зачем ты упомянул точное количество ступенек?

— Терпеть не могу слабости и нерешительности, — заявил внутренний голос, — а ты потакаешь своим слабостям.

— Ничего подобного! — воскликнул я. — Я почти с рассвета брожу по улицам этого города, а ты пытаешься силой заставить меня подняться на Монумент.

— Это была твоя идея, — прошептал внутренний голос.

— Считай, что я передумал, — сказал я, — и не потому, что не смог бы подняться по ступенькам, или по причине того, что у меня пропало желание это сделать, а просто потому, что ты пытаешься меня к этому принудить.

— Хорошо, — согласился внутренний голос, — поступай как знаешь.

Он умолк, а я продолжал стоять на Фиш-стрит-Хилл, уставившись на колонну, воздвигнутую Реном в память о Лондонском пожаре.

Хотел бы я знать, сколько человек из тех, кто каждый день выходит на многолюдные улицы Лондона и называет себя лондонцем, могли бы рассказать хоть что-то об этом памятнике в честь английского мужества, столь необходимого ныне тем, кто пережил бомбардировки последней войны.

На трех его сторонах выбиты надписи-обращения, а четвертую украшает аллегорический барельеф. На нем изображена женская фигура, олицетворение лондонского Сити. В печали и тоске сидит она среди развалин города. Голова опущена, волосы не убраны, рука безвольно лежит на мече. Крылатый лысый старец — аллегория Времени — пытается поднять ее, а другая женская фигура с надеждой показывает на небеса, где сидят на престоле две богини. Та из них, которая держит в руках рог, олицетворяет собой Изобилие. Другая держит пальмовую ветвь и является аллегорией Мира. У ног олицетворяющей Лондон женщины изображен пчелиный улей, символизирующий Промышленность, а над ее головой горят улицы города. Из окон домов вырываются языки пламени.

Из трех надписей барельефа наибольший интерес представляет собой следующая:

«Во второй день сентября 1666 года от Рождества Христова восточнее этой колонны высотой в 202 фута посреди ночи вспыхнул пожар. Разносимый ветром, он охватил даже отдаленные здания. Опустошая квартал за кварталом, он распространялся с удивительной быстротой и шумом. Он истребил 89 церквей и уничтожил ворота, Гилдхолл, общественные заведения, больницы, школы, библиотеки, большое число жилых кварталов, 13 200 домов и 400 улиц. Из 26 районов полностью разрушены 15, а 8 понесли изрядный урон и сгорели наполовину. Пеплом покрыты 436 акров городской площади, которые с одной стороны протянулись вдоль берега Темзы от Тауэра до церкви Темпла, а с другой от северо-восточных ворот, вдоль стен и до Флитдитча. Не пощадив богатства и имущества горожан, он не забрал наши жизни, как бы напомнив нам о том, что этот мир будет окончательно погублен огнем. Опустошение было стремительным. За короткий промежуток времени процветающий город перестал существовать. На третий день, когда пожар перечеркнул все помыслы людей и уничтожил все выставленные на продажу запасы, смертельный огонь, быть может, благодаря нашей вере в Царствие Небесное, прекратился и повсюду потух».

Эта надпись показалась мне чрезвычайно созвучной нынешнему моменту, когда практически половина Лондона снова лежит в развалинах. Она настолько меня пленила, что, забыв о своем твердом решении, я заплатил охраннику шесть пенсов за вход. На вершину Монумента вели триста сорок пять ступенек из черного мрамора.

— Если во время подъема вы не почувствуете неудобства, — сказал охранник, — значит, вы совершенно здоровы и вам не нужно тратиться на врачей.

Поблагодарив, я приступил к восхождению по винтовой лестнице. На двухсотой ступеньке я решил бросить курить, на двести пятидесятой стал горько сожалеть о том, что во мне осталось так мало жизненных сил, а добравшись до трехсотой уже подумывал о том, чтобы спуститься вниз. Ступив на вершину Монумента, я оказался внутри железной клетки, установленной здесь для того, чтобы помешать людям, решившим воспользоваться самым быстрым способом возвращения на землю. В этот миг, как и во время подъемов на горные вершины, муки восхождения были напрочь забыты. С высоты открывался настолько великолепный вид, что все остальное вылетело из головы. Эта панорама в каком-то смысле даже более великолепна, чем та, что открывается с купола собора Святого Павла — ведь этот огромный собор служит главным ее украшением. В Лондоне немного найдется мест, с которых открывается более величественный вид на собор Святого Павла, чем тот, который доступен с вершины Монумента. На востоке виден Тауэр и множество мостов через Темзу, широкая, светлая лента которой бежит в направлении Вестминстера. Еще ниже, насколько позволяет увидеть глаз, раскинулся ландшафт дымовых труб, крыш, шпилей, колоколен и куполов.

Большой пожар и воздушные налеты Второй мировой войны останутся двумя поворотными пунктами в истории Лондона, во всяком случае, до тех пор, пока не начнется очередная мировая война. Большой пожар продолжался три дня и уничтожил значительную часть Сити. Воздушные налеты носили спонтанный характер и растянулись на несколько лет. В результате бомбардировок была уничтожена существенная часть той же самой территории. Но если в 1666 году Сити был жилым и тысячи его обитателей лишились своих домов и всего имущества, то современный Сити — район офисов, редких магазинов и мастерских, поэтому в результате бомбардировок лондонцы лишились только пишущих машинок, письменных столов и скоросшивателей.

Картина, открывавшаяся взору Карла II, Пипса, Ивлина и всех тех, кто жил в Лондоне в эпоху Большого пожара, весьма схожа с той, какую мы наблюдаем сегодня в районе Мурфилдс. В описаниях, составленных очевидцами Большого пожара, упоминаются акры развалин, над которыми поднимались лишь дымоходы и колокольни сгоревших церквей.

«С того места, где был Чипсайд, можно увидеть Темзу», — писал своему брату Александр Флеминг. Не сомневаюсь, в своих письмах многие современные лондонцы сообщают, что теперь сквозь руины зданий на Куин-Виктория-стрит можно увидеть Темзу. После пожара 1666 года самое ужасное зрелище представлял собой собор Святого Павла, в котором, как выразился один очевидец, «не осталось ничего от прежнего облика, кроме голых стен и окон». В последнюю войну собор Святого Павла лишь чудом избежал подобных разрушений.

7 сентября 1666 года Ивлин сделал следующую запись:

«Сегодня утром я прошел пешком от Уайтхолла до Лондонского моста. Миновав то место, где находилась Флит-стрит, я направился к Ладгейт-Хилл и собору Святого Павла, затем через Чипсайд, мимо биржи, через Бишопсгейт и Олдерсгейт, затем вышел к Мурфилдс, потом через Корнхилл и так далее. Было крайне трудно пробираться через кучи все еще тлевшего мусора, и часто я сбивался с пути. От земли исходил такой жар, что даже дымились подошвы».

Эти ощущения знакомы тысячам современных лондонцев, каждый из которых на собственном опыте знает, как легко заблудиться в хаосе разрушенных пожаром зданий.

Легенда о том, что Лондон был восстановлен в течение трех лет после Большого пожара, не соответствует действительности. В своей книге «Большой лондонский пожар» Уолтер Дж. Белл совершенно справедливо ее опровергает. В течение многих лет лондонцам приходилось селиться в лачугах, палатках и других убогих пристанищах. Так же как и мы, они видели, как пепелища их домов зарастали травой. После пожара в городе стала распространяться лондонская ночная фиалка, а после бомбежек — кипрей. Желтые цветки ночных фиалок видели даже на фундаменте башни, которая служила основанием колокольни собора Святого Павла.

Лондон, который прежде был городом церковных колоколов, после Большого пожара стал безмолвным городом.

На протяжении нескольких лет на церковных кладбищах Лондона строились жалкие лачуги, становившиеся местами временного отправления культа. Считается, что именно они породили выражение «оловянная скиния». За восстановление восьмидесяти девяти утраченных церквей взялись только спустя четыре года. Однако через семнадцать лет после пожара были полностью восстановлены лишь двадцать пять церквей. Нелепо предполагать, что лондонцы было бросились восстанавливать старые улицы средневекового города и что их от этого удержали. Тогда, как и сегодня, никто не мог начинать строительство, не имея на то разрешения, и дома возводились медленно, по мере получения разрешений и денег, необходимых для строительства. В конце концов новые дома объединялись в кварталы, так и возникала новая улица.

В более или менее благополучные времена, как, например, в девятнадцатом веке, лондонцы не страдали от столь разрушительных бедствий и поэтому легкомысленно заявляли, что Большой пожар был для города настоящим благословением, поскольку огонь уничтожил огромное количество улиц, обитатели которых жили в антисанитарных условиях. Тем самым он расчистил место для более чистого каменно-кирпичного Лондона эпохи Стюартов и более поздних времен. Но мы, жители современного Лондона, видели, как сгорало в огне все, что мы любили; вероятно, у нас больше оснований испытывать сочувствие к нашим предкам, пережившим трагедию Большого пожара. Многие современные лондонцы критически относятся к приостановке работ по восстановлению Сити. В качестве аргумента они ссылаются на якобы имевшую место скорость, с какой производились работы во времена Карла II. Должно быть, их недовольство поутихнет, когда они узнают, что восстановление Лондона потребовало многих лет и что прежде, чем оно завершилось, целое поколение молодых людей выросло среди грязных, удручающих руин средневекового Сити эпохи Елизаветы.

6

К счастью, во время воздушных налетов Геральдическая палата на Куин-Виктория-стрит не пострадала. Каким-то чудом бомбежки обошли стороной это построенное архитектором Реном красное здание, хотя все дома справа от него напрочь исчезли, словно здесь прошлась огромная коса. Это самое красивое здание улицы, выполняющее весьма необычные функции. Другие здания Куин-Виктория-стрит имеют отношение либо к выпуску газет, либо к производству сидячих ванн и пишущих машинок и даже к спасению человеческих душ, но Геральдическая палата живет в мире, где все еще трубят в рог, скачут рыцари с гербами на щитах и высятся средневековые замки.

В штат сотрудников палаты входят три герольдмейстера — Гартер, Кларенсье и Норрой, шесть герольдов — Ланкастер, Сомерсет, Ричмонд, Виндзор, Йорк и Честер и четверо «сопровождающих» — Руж Дрэгон, Блюмантл, Порткуллис и Руж Круа. Кандидатов на эти должности подбирает герцог Норфолк, наследственный граф-маршал, то есть церемониймейстер, Англии.

По некоторым документам только здесь можно получить соответствующие разъяснения, и когда у меня возникает такая потребность, я отправляюсь в это здание из красного кирпича. Поднимаясь по его ступеням, я испытываю ощущения, весьма сходные с теми, которые испытывала Алиса, оказавшись в Стране чудес. Во всем Лондоне нет другого места, в котором настолько чувствовалась бы невероятность бытия. Выйди вам навстречу Король и Дама червей в сопровождении Валета[9], вы бы сняли шляпу в знак приветствия, сочтя их появление вполне обыденным явлением.

— Доброе утро, сэр, — поприветствовал меня привратник. — У вас назначена встреча?

— Руж Дрэгон на месте? — спросил я, с трудом преодолевая ощущение нереальности происходящего.

— Нет, сэр, Руж Дрэгон отсутствует. Может быть, вам сможет помочь кто-нибудь другой?

Руж Дрэгон отсутствует! Как странно звучит! Вероятно, большинство лондонцев понятия не имеют о том, что этот титул — намек на геральдического дракона.

— А Блюмантл? — спросил я.

— На месте, сэр, но он занят.

— Хорошо, а могу я видеть Порткуллиса?

Вместо того чтобы протрубить в серебряный рог или, вскочив на коня, галопом промчаться по лестнице, привратник снял телефонную трубку. Я же размышлял о том, что меня, наверное, не удивило бы появление мистера Дебретта[10] в сопровождении единорога или прибытие редактора «Landed Gentry», на груди которого красовался бы пестрый фамильный герб, найденный в чулане.

— Блюмантл освободился, сэр. Он вас примет, — сказал привратник. Я обвел взглядом облицованный панелями и украшенный знаменами зал и резной трон церемониймейстера. На этом троне он судил тех, кто позволял себе придумывать несуществующие семейные гербы или иначе надругался над геральдикой, — а затем, поднявшись по лестнице, удалялся в кабинет, подобных которому нет во всем Лондоне. С 1480 года структурная организация Палаты не претерпела каких-либо серьезных изменений.

Находясь в этом здании, легко можно вообразить Дон-Кихота, который на цыпочках проходит по коридорам и с восторгом читает титулы обитателей различных кабинетов. Под великолепными геральдическими рисунками красовались надписи: «Гартер — высший сановник Геральдической палаты», «Норрой — высший сановник Геральдической палаты», «Руж Дрэгон». Дверь в кабинет последнего была приоткрыта, что производило весьма зловещее впечатление. Какое странное чувство испытываешь, когда, постучав в одну из этих дверей, слышишь, как чей-то негромкий голос приглашает тебя войти. Кто знает, что ждет за дверью такого вот кабинета? Может быть, облаченный в доспехи рыцарь и лежащий у камина леопард? Но вот разочарование — вы видите человека, похожего, скорее, на сидящего за письменным столом адвоката. На нем черный пиджак и брюки в полоску. Разве может так выглядеть настоящий «Порткуллис» или «Блюмантл»? Неужто умолкли навек боевые трубы Азенкура?

Герольды всегда с радостью дают советы тем, кто желает украсить гербом свой блокнот, автомобиль, супницу или детскую коляску. Вот до какой степени пало некогда блестящее рыцарство! Герб, разумеется, стоит денег. Герольдам до сих пор платят по расценкам эпохи Тюдоров, то есть их годовое жалованье составляет приблизительно шестнадцать фунтов. Поскольку даже «Красному дракону» надо как-то сводить концы с концами, герольды сидят в своих кабинетах и, как адвокаты, ждут, когда к ним придет посетитель и изложит суть вопроса. Их услуги стоят так же дорого, как и услуги юристов. Получение гербового девиза — около сотни фунтов, и еще пятьдесят за геральдическую эмблему, которую могут вышивать на подушечках представительницы прекрасного пола.

Значительная доля работы, которой занимается Палата, заключается в составлении родословных. Это тоже стоит немалых денег. До войны платили гинею за каждый день поисков в деревенских книгах метрических записей. Сложнее всего составить генеалогическое древо людей с фамилиями Браун, Джонс и Смит.

— Существует нелепое мнение, что родословные богатых людей часто подделываются, — сказал мне герольд. — Это полная ерунда. Утвержденная Геральдической палатой родословная является юридическим документом, и перед тем как подтвердить ее, родословную рассматривает экспертный совет.

Многие соискатели приходят в палату, ничуть не сомневаясь в своем знатном происхождении, но покидают ее в расстроенных чувствах: кто же знал, что прапрапрабабушка вышла замуж не за того, за кого следовало?

Уникальна библиотека палаты. Ее начали собирать еще те герольды, которые в давние времена объезжали каждое графство, дабы, выполняя указ короля, составить полный список всех мужчин, получивших право иметь собственный герб. В этой библиотеке можно найти истоки каждой старинной семьи Англии и Уэльса. Здесь хранятся две печальные реликвии: кольцо и меч, снятые после битвы при Флоддене с мертвого короля Шотландии Якова IV.

Комната, в которой герольды беседуют с желающими «носить герб», представляет собой внушительных размеров помещение, построенное после лондонского пожара.

— Знаете, мы ведь сгорели дотла, — поясняет герольд.

Вот в такой манере они беседуют с посетителями. Время для них ничто. Если герольд рассказывает вам о битве при Азенкуре, у вас возникает впечатление, что он сам в ней участвовал. Эта привычка немало озадачивает посетителей.

Еще одной задачей палаты является сохранение процедур проведения торжественных церемоний. Последний раз практическое применение их усилия получили при коронации Георга VI. Однако неверно было бы считать, что это здание пропитано духом аристократии. Вовсе нет. После того как старая родовая знать погибла во время войны Алой и Белой розы, Англия, в отличие от многих других стран, стала создавать аристократию из простых людей. В библиотеке здания на Куин-Виктория-стрит хранятся документы, свидетельствующие о том, что британское дворянство зачастую имеет чрезвычайно скромное происхождение. Типичной фигурой английской истории является энергичный торговец, ставший землевладельцем и получивший право иметь свой герб.

Оглавление книги


Генерация: 0.083. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз