Книга: Лондон. Прогулки по столице мира

Глава одиннадцатая Музей мадам Тюссо и Британский музей

Глава одиннадцатая

Музей мадам Тюссо и Британский музей

Я осматриваю Риджентс-парк, посещаю зоопарк и музей восковых фигур мадам Тюссо. Вспоминаю старый Каледонский рынок и сожалею о том, что его больше не существует. Отправляюсь в Британский музей, где осматриваю Милденхолльский клад и корабельное погребение Саттон Ху, и присутствую при операции в одной лондонской больнице.

1

Поклонники принца-регента (полагаю, таковых сегодня немало, судя по тому, какой популярностью пользуется мебель в стиле эпохи Регентства), вероятно, согласятся с тем, что одним из его выдающихся достижений на ниве градостроительства стала Риджент-стрит. Это одна из самых красивых улиц Лондона, без нее уже представить город так же невозможно, как изображать Вест-Энд крохотным, ничем не примечательным квартальчиком. В добрый для Лондона час регент принял решение построить себе дворец на Мэрилебон-Парк-Филдс и соединить его длинной и широкой, подходящей для церемониальных шествий улицей с дворцом Карлтон-хаус. За образец были взяты те замечательные улицы, которые приблизительно в ту же пору строил в Париже Наполеон.

Риджент-стрит пролегла через район жутких трущоб, базаров и старых постоялых дворов, где бандиты с большой дороги прятали награбленное добро, и через заболоченную местность, где еще совсем недавно любители охоты вроде генерала Оглторпа стреляли вальдшнепов. Дворец регента так и не был построен, но я уверен, что его планировали возвести в том месте Риджентс-парк, где сегодня находится Сад роз королевы Марии. Дворец Карлтон-хаус, где «Принни» развлекал своих друзей и многочисленных любовниц, полностью исчез, если не считать нескольких колонн, которые ныне поддерживают портик здания Национальной галереи и часовню Букингемского дворца.

Изящный изгиб Риджент-стрит в том месте, где она, пересекая площадь Пиккадилли-Серкус, уходит в сторону Оксфорд-Серкус, — одно из красивейших мест Лондона. Даже реконструкция не смогла лишить улицу очарования. Архитектор Нэш был вынужден пойти на такую планировку в связи с невозможностью выкупить ряд частных владений к востоку от новой дороги. Столкнувшись с суровой необходимостью, он весьма умело обратил ее во благо и чрезвычайно удачно обогнул эти владения. Нэш был валлийцем из Кардигана, и это Княжество[50], вне всяких сомнений, гордится своим талантливым сыном, внесшим столь заметные изменения в облик столицы; ведь Риджент-стрит следует рассматривать не иначе как «королевскую милю», ведущую к террасам Риджентс-парк.

Это единственный парк в Англии, а возможно, и в любой другой стране, спланированный с учетом архитектурных особенностей его окружения. Риджентс-парк был первым дачным пригородом Лондона. Говоря о Риджентс-парк, мы подразумеваем не только парк, но и расположенные по соседству дома. Если кто-то называет местом своего жительства Риджентс-парк, это вовсе не означает, что он живет в палатке или под деревом; при этом если нам говорят, что кто-то живет в Гайд-парке, мы либо относимся к подобным словам с недоверием, либо считаем, что имеется в виду Найтсбридж или Бейзуотер.

Нэш строил дома и террасы Риджентс-парк согласно единому, гармоничному плану; хотя его творения часто подвергались резкой критике, этот последний всплеск классицизма производит весьма сильное впечатление. Посещая Риджентс-парк, я всякий раз поражаюсь тому, сколь искусно Нэш приспособил античные архитектурные формы к потребностям английского дворецкого.

В облике Риджентс-парк есть нечто изысканно-аристократическое, и порой кажется, что Нэш каким-то образом сумел перенести Афины в Итон. Город Бат был построен теми, кто умел читать по-гречески и по-латыни, а Риджентс-парк представляется мне великолепным переводом с этих древних языков. Я был знаком с некоторыми из его обитателей; к моему великому удовольствию, меня неоднократно приглашали туда на ленч, чай и обед. Оказавшись по ту сторону великолепного фасада, я приближался к расположенной за огромными колоннами квартире какой-нибудь старой леди, — и частенько ловил себя на мысли, что мои ощущения можно сравнить с ощущениями человека, устроившего себе приют в дальнем углу съемочной площадки фильма «Последний день Помпеи».

И все же, думаю, в нынешнюю эпоху серой обыденности нам следует быть благодарными за все, столь же изысканное и незаурядное, как Риджентс-парк, эта лебединая песня «первого джентльмена Европы».

На днях я побывал в Риджентс-парк и увидел огромное поле, на котором и молодежь и пожилые люди играли в крикет. Не знаю, сколько игр происходило одновременно, но смею утверждать, что все поле было усеяно игроками. Еще я увидел озеро, по водной глади которого плавали маленькие яхты, а также игровую площадку, где детишки выпускали свою поразительно неистощимую энергию, раскачиваясь на качелях или копаясь в песочницах.

Видел я и театр под открытым небом, где под аккомпанемент фортепьяно танцевала в полном одиночестве изящная девушка в черной вуали. Она репетировала танец из какой-то шекспировской пьесы. Затем я посетил Сад роз королевы Марии. Это настоящий музей роз, который отличается от других музеев тем, что если вам очень понравился какой-либо экспонат, вы можете записать его название (на всех деревьях и кустах есть аккуратные бирочки), пойти в питомник, купить рассаду и высадить ее в собственном саду. Держу пари, что этот музей не оставит равнодушным даже самого нерадивого садовника, а уж цветоводу он покажется сущим раем.

Как и любой другой лондонский парк, Риджентс-парк несомненно отражает национальный характер. Я имею в виду отсутствие всякого интереса к скульптуре. В Лондоне произведения этого вида искусств всегда персонифицированы, причем личность, увековеченная в скульптуре, непременно должна совершить нечто выдающееся. Наткнувшись на какую-нибудь неизвестную статую, люди часто спрашивают: «А чем он знаменит?» Стоит ли удивляться тому, что наши улицы переполнены статуями государственных деятелей и конных воителей?

В парке имеется лишь несколько достойных внимания скульптур, среди которых «Гилас и нимфа» в Сент-Джонс-Лодж-Гарденс и очаровательный фонтан «Мальчик с лягушкой» неподалеку от Сада роз; прочие не заслуживают упоминания. Фонтан очарователен: маленький обнаженный мальчик сидит на земле, рядом с ним присела лягушка, изо рта которой бьет вода, и струя попадает прямо в подставленную ладонь ребенка. Этот фонтан чем-то напоминает римский Fontana delle Tartarughe (фонтан с черепахами).

Затем я отправился в зоопарк. Это удивительное место. Здесь поддерживается образцовый порядок. Обитатели зоопарка явно чувствуют себя вольготно, что вполне естественно для страны, жители которой обожают животных. К тому же здесь они находятся в гораздо большей безопасности, нежели в естественной среде обитания. Если бы меня попросили указать мой любимый уголок зоопарка, я бы, конечно, назвал аквариум. Цветовая гамма подводных ландшафтов с их невероятного вида обитателями, миниатюрные, закованные в броню монстры, на создание которых Природа потратила столько трудов, вычурные морские языки, подрагивая, скользящие вверх и вниз в толще воды, мрачный глаз осьминога, спрятавшегося за камнем, небольшие морские коньки, похожие на брошенные в воду шахматные фигуры, — все это производит незабываемое впечатление.

Посещая зоопарк, я — всякий раз безуспешно — пытаюсь отыскать одного странного человека, с которым познакомился во время войны. Он был художником-анималистом — и убежденным противником вегетарианства. Впервые мы встретились в террариуме, где во время войны «нейтрализовали» некоторых особо опасных змей — из опасений, что, если в террариум попадет бомба, они могут выбраться наружу, в Риджентс-парк. В течение многих лет этот человек увлекался приготовлением блюд из необычных животных. Когда в зоопарке испускал дух аллигатор или жираф, он приходил и просил разрешения забрать домой часть тела умершего животного, чтобы приготовить какое-нибудь экзотическое блюдо.

Он говорил мне, что фламинго на вкус похож на фазана, а нутрия на зайчатину. Питон, которого он попробовал лишь однажды, по вкусу весьма напоминает телятину, хотя полное вкусовое соответствие с телятиной имеет только мясо крокодила. Мясо жирафа похоже на конину, а страусятина представляет собой нечто среднее между фазаном и говядиной (на мой взгляд, совершенно чудовищное сочетание).

Медвежатину он считал превосходным мясом и утверждал, что по вкусу она напоминает вырезку первосортной шотландской говядины. Однажды в зоопарке умер малайский медведь, и мой знакомец приготовил отличный пирог с медвежьим мясом и почками. Два разделивших с ним трапезу друга заявили, что это лучший пирог, который они когда-либо пробовали. Но когда выяснилось, что пирог приготовлен из малайского медведя, обоих стошнило. «Лишнее доказательство странности человеческих предубеждений», — прокомментировал анималист.

Одно из его замечаний доставило мне искреннее наслаждение. После минутного молчания, продолжая голодными глазами разглядывать какого-то аллигатора, он грустно обронил: «А вот игуану я так и не попробовал».

Во время войны у членов Зоологического общества и их друзей вошло в моду брать на себя ответственность за обеспечение животных продовольствием. Они еженедельно вносили собственные деньги в кассу зоопарка и брали животных под свою опеку. Практика оказалась настолько популярной, что продолжается по сей день. Чтобы стать «приемными родителями» колибри, нужно платить по шиллингу в неделю. Это самое дешевое опекунство из всех возможных. Если вы захотите взять под опеку слона, то, как и следует ожидать, подобная ответственность окажется самой дорогостоящей: двадцать шиллингов еженедельно. Возможно, только в этой стране, жители которой обожают животных, могла возникнуть необходимость в уведомлениях следующего содержания: «Обращаем внимание на то, что приемных животных запрещается выводить за пределы парка».

2

Одно из моих самых ранних, еще детских воспоминаний о Лондоне связано с восковыми фигурами мадам Тюссо. Эти фигуры произвели на меня такое впечатление, что, даже став взрослым, я старательно обходил музей стороной.

Ночью 18 марта 1925 года редактор отдела происшествий сообщил мне, что в районе Мэрилебон-роуд сильный пожар, и я со всех ног помчался в указанном направлении. Прибыв на место, я стал свидетелем одного из самых опустошительных пожаров, какие мне только приходилось видеть. Сотни восковых фигур музея мадам Тюссо охватывали языки ярко-красного пламени. На какое-то мгновение пожар, казалось, потух, но затем разгорелся с еще большей силой и пожрал пару королев, какого-то президента и нескольких поэтов. Утром я поговорил со спасателями, и они разрешили мне осмотреть все еще дымившиеся руины. Огонь не пощадил ни единого экспоната.

Все были уверены, что с выставкой мадам Тюссо покончено, но, к счастью, уцелели формы, с помощью которых и отлили заново экспонаты этой исторической коллекции. Таким вот образом возникло новое, еще более грандиозное собрание фигур мадам Тюссо, которое по праву занимает достойное место среди прочих достопримечательностей Лондона. Именно его я и увидел, когда все-таки отважился снова посетить этот музей.

Большинство справочников заставляют поверить в то, что восковые фигуры стали популярны в этой стране только после того, как мадам Тюссо нашла прибежище в Лондоне после треволнений, выпавших на ее долю во времена Французской революции. Но это неверно. Восковые фигуры пользовались в Англии популярностью. Участники похоронных процессий несли восковые изображения мертвецов, которые впоследствии выставлялись на всеобщее обозрение перед жаждущими зрелищ толпами в Вестминстерском аббатстве. Приблизительно за сотню лет до того, как мадам Тюссо прибыла в Англию, в Лондоне имелись по меньшей мере три действующие выставки восковых фигур. Вероятно, самой известной была выставка миссис Сэлмон, в таверне «Хорн» на Флит-стрит. Кроме нее, существовала экспозиция миссис Голдсмит на Грин-Корт в Олд-Джуэри и коллекция миссис Миллз во внутреннем дворике Эксетер-Чейндж на Стрэнде. Миссис Миллз не только демонстрировала фигуры великих людей того времени, но и указывала в своем рекламном листке, что «желающие могут на приемлемых условиях получить собственные восковые фигуры или фигуры своих почивших друзей». Интересно отметить, что еще до прибытия в Англию великой королевы восковых фигур этот бизнес уже находился в женских руках. Хотелось бы знать, почему.

Мне кажется, многие из тех, кто приходит в музей мадам Тюссо, не подозревают о том, что эта маленькая экстравагантная женщина прожила гораздо более яркую и насыщенную событиями жизнь, чем большинство персонажей ее выставки. Мари Гресхольц родилась в швейцарском городе Берне в 1760 году. В шесть лет она уехала в Париж вместе с доктором Жаном Христофором Курциусом, приходившимся ей дядей. В Париже он открыл ставший модным музей восковых фигур. Его студию часто посещали представители французской аристократии и такие люди, как Вольтер, Дидро, Руссо и Мирабо. Вскоре юная Мари превзошла своего дядю в искусстве создания восковых фигур. «Своими тонкими пальчиками она творила колдовство», — высказался о ней один писатель.

Уж не знаю, каким образом и почему искусство создания восковых фигур стало всеобщим увлечением. Подобно Нерону, который, как говорят, играл на кифаре, когда горел Рим, французская аристократия лепила из воска яблоки и груши, когда революционеры точили ножи гильотины. Юной Мари предложили поселиться в Версале, чтобы помочь сестре Людовика XVI Елизавете овладеть этим искусством. При королевском дворе, на который вот-вот должна была обрушиться неистовая ярость Французской революции, она провела девять лет. Одним из первых признаков надвигающейся трагедии оказалась разгневанная толпа, собравшаяся 12 июля 1789 года возле студии Курциуса. Чернь требовала выставить восковые фигуры на всеобщее обозрение. Таким же способом они добились выдачи бюстов Неккера и герцога Орлеанского. С этими бюстами простолюдины шумной толпой прошли по улицам Парижа; так на парижских улицах впервые пролилась кровь: толпа, которая несла восковые фигуры, ввязалась в стычку с отрядом из состава Германского полка. Всего лишь два дня спустя была взята Бастилия.

Предугадав ход событий, Курциус забрал племянницу из Версаля и поселил ее в своей студии. Между тем революция обернулась разгулом террора. Самым неожиданным образом музей восковых фигур приобрел новую, весьма зловещую славу. Кто лучше Курциуса и его племянницы мог воспроизвести в воске фигуры жертв гильотины? Сразу же после казни в студию привозили окровавленные головы и приказывали делать слепки и копии. Юной Мари частенько приходилось снимать посмертные маски с лиц многих благородных, ни в чем не повинных людей, в том числе друзей. Говорят, в такие моменты она работала со слезами на глазах.

Когда террор обратился против тех, кто его вызвал, Мари Гресхольц пришлось снимать посмертную маску с «друга народа» Марата, с Шарлотты Корде и Робеспьера. Не прошло и часа с момента казни последнего, как ей доставили его голову. Невозможно отделаться от мысли, что Комната ужасов, которая вот уже более столетия является частью экспозиции музея Тюссо, не что иное, как дань тем суровым испытаниям, через которые прошла Мари Гресхольц. Часто говорят, что на создание этой отвратительной экспозиции Мари вдохновила Пещера преступников, представлявшая собой часть парижской выставки ее дяди. Но разве не очевидно, что атмосфера чудовищной жестокости, царящая в Комнате ужасов, имеет более глубокую психологическую подоплеку?

Как только кто-то усомнился в искренности республиканских симпатий Мари, ее сразу же бросили в тюрьму. В то время среди ее подруг по несчастью была и Жозефина Богарне, впоследствии ставшая женой Наполеона. Выйдя на свободу, Мари обнаружила, что музей восковых фигур пребывает в плачевном состоянии. Дядя умер (возможно, был отравлен своими политическими недругами) и оставил ей уйму долгов. В течение нескольких лет Мари едва сводила концы с концами. В возрасте тридцати пяти лет она вышла замуж за Франсуа Тюссо, который, судя по отрывочным сведениям в архивах, был то ли виноделом, то ли инженером. Совместными усилиями они восстановили экспозицию музея. Но через несколько лет брачный союз не выдержал испытаний, и Мари решила покинуть Францию. С двумя маленькими сыновьями и собранием восковых фигур она оказалась в Лондоне эпохи правления короля Георга III. Когда на Стрэнде открылась ее первая выставка, ей было сорок два года.

Мадам Тюссо была храброй женщиной; как у многих людей маленького роста, энергия в ней била ключом. Со своей экспозицией она объехала всю Англию и Шотландию и почти добралась до Ирландии, но судно, перевозившее восковые фигуры, потерпело катастрофу и часть груза оказалась утраченной. У ирландских берегов еще не бывало столь необычных кораблекрушений. На протяжении нескольких дней волны выносили на побережье графства Корк тела королей, королев, известных красавиц, преступников, художников, драматургов и писателей. Мари удалось вновь восстановить коллекцию и обратить несчастье в триумф.

Вернувшись в Лондон, она обнаружила неподалеку от Бейкер-стрит похожее на амбар строение, которое одно время использовалось в качестве столовой для гвардейской бригады. Впоследствии здание реконструировалось, сгорало дотла, отстраивалось заново, и, несмотря на все эти пертурбации, выставка по сей день размещается именно здесь.

В возрасте восьмидесяти одного года мадам решила уйти на покой и передала дела двум своим сыновьям, Фрэнсису и Джозефу. Она умерла в 1850 году, дожив до девяноста лет. Фрэнсис и Джозеф завещали дела фирмы внуку мадам Тюссо, Джозефу Второму. Тот передал бразды правления своему сыну Джону — правнуку основательницы выставки, который долго и успешно вел дела музея. Именно при нем музей стал одной из главных достопримечательностей Лондона. Джон Тюссо умер в 1946 году, в возрасте восьмидесяти четырех лет. Он стал свидетелем гибели экспонатов музея в пожаре 1925 года и зафиксировал серьезные повреждения, полученные ими во время воздушных налетов 1940 года.

Нынешний Тюссо — сын Джона, праправнук «Мадам». Его зовут Бернард Тюссо, и большую часть своего времени он проводит на Бейкер-стрит, создавая образы королей, кинозвезд и преступников.

Я попросил мистера Тюссо рассказать мне, что именно происходит, когда он решает включить в свою экспозицию фигуру какой-либо знаменитости.

— Прежде всего я провожу собеседование, — начал он. — Затем снимаю множество мерок. Вместе со мной работает фотограф, который выбирает самые необычные ракурсы. Взгляните, вот что я имею в виду…

Открыв ящик картотеки, он вытащил снимки — макушки, затылки, руки, ступни, подбородки, носы… Это самая необычная в мире галерея знаменитостей. Пожелай вы узнать, как выглядит затылок сэра Уинстона Черчилля или макушка Ага-хана, на Бейкер-стрит вам тотчас отыскали бы нужные фотографии.

— Пока я леплю из глины голову и шею, портной или портниха снимают мерки, по которым мы создаем гипсовое тело, — продолжал мистер Тюссо. — Только лицо и руки делаются из воска. Когда глиняная голова вылеплена полностью, с нее делают гипсовый слепок. Полученную форму заполняют расплавленным воском. Застывая, он в точности воспроизводит глиняный оригинал.

Следующая трудность — глаза. Стеклянные глаза нужного размера и формы мастерски вставляются в соответствующие углубления. Мистер Тюссо утверждает, что именно на этом этапе фигура приобретает (либо теряет) сходство с оригиналом. Стороннему наблюдателю метод создания бровей и волосяного покрова на голове покажется невероятно сложным.

Я видел, как в соседнем со студией помещении молодая женщина весьма ловко накладывала на голый восковой череп одной популярной актрисы шапку пышных волос. Голову слегка нагревают, каждый волос вставляется в отверстие глубиной в четверть дюйма. Мне сказали, что создание бровей и стандартного волосяного покрова на голове занимает две недели.

Затем делают гипсовые слепки рук знаменитости. Если это по каким-то причинам невозможно, используют человека с похожими руками. Когда работа над фигурой закончена, она поступает в распоряжение костюмеров. И здесь мы вновь сталкиваемся с одной из тех замечательных, хотя и малозначимых подробностей, которыми славится Лондон, — оказывается, все восковые фигуры сначала одевают в нижнее белье, без которого одежда попросту не сидит должным образом! Экспонаты музея Тюссо чаще всего облачают в превосходные костюмы и платья с плеча самих знаменитостей. Костюм, воротничок и галстук на фигуре президента Трумэна принадлежали самому президенту и были доставлены в Лондон на самолете — причем не нарочным, а самим мистером Эттли, когда он возвратился с Вашингтонской конференции. Маршал Тито для своей фигуры прислал из Белграда элегантный мундир, а также орденские ленты и кавалерийские сапоги.

Думаю, настоящей Комнатой ужасов является то складское помещение, в котором беспорядочно разбросаны по полкам слепки голов, сделанные мадам Тюссо в годы Французской революции. Почти на всех шеях остались рубцы, на всех лицах застыло неподдельное выражение ужаса, которое не смог бы передать ни один скульптор. Голова Робеспьера представляет собой жуткого вида посмертную маску. На щеке и челюсти отчетливо видны следы выстрела, сделанного либо им самим, либо жандармом за день до казни (Робеспьер пытался покончить с собой).

Первый и единственный раз я побывал в этом музее еще в детстве, и вот теперь, снова осматривая его экспонаты, размышлял о том, насколько восковые копии могут быть похожи и одновременно непохожи на оригиналы. Похоже, стремление достичь подлинного реализма с помощью настоящей одежды, настоящих очков и носовых платков иногда приводит к обратному эффекту. Одни восковые фигуры получаются замечательно, другие не слишком, но я обнаружил, что, по какой-то неведомой причине, копии умерших людей выглядят более убедительно, нежели копии ныне живущих. Ушедшие в мир иной государственные деятели и первые президенты Америки выглядят чрезвычайно правдоподобно, тогда как государственные деятели сегодняшнего дня имеют какой-то нереальный вид. Почти каждый выглядит моложе, чем в действительности. Вероятно, причина в том, что большинство восковых фигур имеет более или менее одинаковый цвет лица.

Думаю, наиболее правдоподобной фигурой музея является ветеран из Челси, который, стоя в полумраке, наблюдает за тем, как умирает Гордон. Я видел, как одна девушка то ли случайно наступила ему на ногу, то ли ненароком задела. Она даже извинилась, но когда поняла, что обращается к восковой фигуре, вскрикнула от ужаса и поспешила прочь!

Наиболее реалистичная, запомнившаяся мне с давних пор сцена — «Убийство принцессы в Тауэре». Иллюзия присутствия будет почти полной, если попросить фонарик у одного из служителей музея, прячущихся за фигурой Брэкенбери. Как и в восемь лет, «Гибель Гарольда при Гастингсе», со стрелой, торчащей из окровавленной глазницы воина, произвела на меня жуткое впечатление.

Но Комната ужасов больше не приводит меня в смятение. Скорее, это собрание мужчин и женщин угрюмого вида, как и весь этот хлам из камер смертников, внушает омерзение, а не ужас. Широко распространенное убеждение в том, что любого, кто проведет здесь ночь, ждет награда, является не более чем городской легендой. В музей приходят письма со всего света, в которых люди просят разрешить им провести ночь в Комнате ужасов. Охранники, сторожащие музей, говорят, что после нескольких часов пребывания в Комнате ужасов страх обуревает даже тех, кто привык к музею. Прямо под Комнатой ужасов пролегает линия метро, и стены здания постоянно сотрясаются. И когда ночью внизу проходит запоздавший поезд, часто кажется, что фигуры убийц машут вам рукой.

На мой взгляд, именно работы, созданные руками самой мадам Тюссо, превращают эту галерею восковых фигур в собрание произведений искусства. Эти работы настолько изящны и качественны, что им почти нет равных. Потомкам мадам Тюссо не суждено было превзойти этот высочайший уровень мастерства. Портрет Наполеона, несомненно, является одним из важнейших экспонатов музея и обладает большой исторической ценностью, поскольку его лепили с натуры. Находясь в тюремном заключении, Мари Гресхольц познакомилась с Жозефиной Богарне; вне всяких сомнений, именно императрица уговорила Наполеона позировать. Согласно семейному преданию Тюссо, слепок лица Наполеона был сделан в шесть тридцать утра. Перед тем как покрыть лицо императора гипсом, Мари заткнула ему ноздри и уши и сказала: «Умоляю вас, сир, не пугайтесь». Говорят, в ответ на это Наполеон заметил: «Мадам, я не испугался бы, даже приставь вы к моей голове дюжину заряженных пистолетов».

С натуры был создан и портрет Веллингтона. Говорят, Веллингтон часто приходил посмотреть на парадный портрет Наполеона. Согласно семейным преданиям Тюссо, он обычно появлялся в начале дня, когда залы были еще безлюдными, и молча вглядывался в лицо своего соперника. Хотел бы я знать, о чем он в такие моменты думал. Должно быть, Веллингтон был привержен жестокости, поскольку он частенько посещал Комнату ужасов. Однажды мадам Тюссо выразила удивление тем обстоятельством, что он испытывает интерес к подобным вещам. Веллингтон будто бы ответил: «А почему бы и нет, мадам? Ведь это тоже часть жизни».

С натуры слеплены и фигуры двух других выдающихся личностей — Байрона и Вальтера Скотта. Когда в 1828 году мадам Тюссо приехала в Абботсфорд, Скотт подарил ей комплект своей одежды, бархатный жилет и гетры. Его фигура и сегодня облачена в этот наряд; Скотт стоит на фоне леса, у его ног охотничья собака и шотландская куропатка. Один из самых интересных экспонатов — автопортрет основательницы музея, сделанный в ту пору, когда мадам Тюссо было уже за семьдесят лет. Мы видим изящную, чем-то похожую на маленькую птичку женщину с крупным носом и тонкими губами. Из-под стекол очков в стальной оправе на нас внимательно смотрят умные глаза. На голове, поверх домашнего чепца, огромный капор, наподобие тех, какие носят сотрудницы Армии спасения. Эта маленькая женщина не могла не вызывать удивления, особенно в эпоху, когда представительниц прекрасного пола, добившихся финансового успеха и положения в обществе, можно было пересчитать по пальцам. Ее яркая и долгая жизнь пришлась на бурный период мировой истории. В юности она делала слепки с голов, доставляемых прямо с гильотины, а в старости путешествовала по викторианской Англии в поездах!

Меня всегда интересовал принцип отбора, согласно которому на выставке восковых фигур появляются новые персонажи и исчезают старые. Ведь восковые знаменитости с Бейкер-стрит постоянно отправляются в плавильный котел, чтобы уступить свое место вновь прибывшим. Говорят, единственным критерием включения того или иного персонажа в экспозицию является интерес публики. В музее всегда присутствуют наблюдатели, которые следят за посетителями, отмечая, какие фигуры вызывают у людей интерес, а мимо каких они проходят с полным равнодушием. Если посетители дружно игнорируют ту или иную восковую фигуру, ее уничтожают. Позорная практика так называемого «исключения» началась еще при жизни мадам Тюссо и продолжается до сих пор! Наверху есть комната, заваленная головами ныне живущих людей, хорошо известных общественных деятелей, а также знаменитостей театра и кино, уже не вызывающих интереса у публики. Из сострадания я воздержусь называть их имена.

Мне сказали, что фигуры членов королевской семьи все еще являются наиболее популярными экспонатами музея. А вот популярность актеров кино, как ни странно, резко падает. Жизнь кинозвезды достаточно коротка, но на Бейкер-стрит она становится еще короче. В течение нескольких лет количество восковых актеров и актрис шло на убыль, ныне публика проявляет больший интерес к комментаторам и другим представителям радио. Это вполне понятно. До тех пор пока телевидение не станет общедоступным, сотрудники радио будут ассоциироваться только с голосами, а ведь людям хочется посмотреть на лица. В семнадцатом и восемнадцатом столетиях, задолго до изобретения фотографии, люди часто ходили на выставки восковых фигур. Их влекло туда желание выяснить, как выглядят великие мира сего, — желание, не утоленное и сегодня.

Раз в неделю королей, королев, полководцев и моряков, кинозвезд и чемпионов по теннису, актеров, писателей и убийц переодевают в чистое белье. Каждая восковая фигура музея имеет два комплекта нижнего белья! По утрам, перед тем как двери музея откроются, каждую фигуру тщательно приводят в порядок. Волосы на голове расчесывают, бороды и усы подравнивают, чистят обувь, а металлические пуговицы натирают до блеска. Волосы многих женских фигур раз в неделю моют шампунем, закручивают и укладывают.

Должен сказать, что лично я получил на Бейкер-стрит огромное удовольствие. Я радуюсь, когда слышу вполне искренние возгласы ужаса, которые порой срываются с губ посетителей музея. Тысячи лондонских достопримечательностей, в свое время весьма популярных, исчезли, не оставив после себя ничего, кроме разве что редких упоминаний в дневниках и письмах, поэтому жизнеспособность музея мадам Тюссо, подлинной реликвии восемнадцатого столетия, не может не вызывать уважения.

3

Одной из исчезнувших в годы войны достопримечательностей Лондона стал «блошиный рынок», собиравшийся по пятницам на Каледонском рынке. Я крайне сожалею о том, что эта традиция так и не возродилась — ведь она доставляла подлинное удовольствие тысячам людей.

Мечта найти спрятанное сокровище живет в любом человеке, независимо от его возраста. Как богатых, так и бедных будоражит надежда обнаружить в каком-нибудь захудалом магазине почерневший холст, который после небольшой обработки льняным маслом и метиловым спиртом окажется утерянной картиной Рембрандта. Тысячи людей, никогда в жизни не находивших и ломаного гроша, продолжают поиски в надежде на то, что однажды им что-нибудь обязательно да подвернется. Значительная часть лондонских искателей сокровищ каждую пятницу отправлялась в Излингтон, дабы побродить среди рядов с самым полным на свете собранием творений рук человеческих. В целом, надо признать, зрелище было довольно жалкое, поскольку основную массу товара составляли изношенные, никуда не годные вещи.

Я частенько приходил на рынок ранним утром, чтобы успеть понаблюдать за появлением тысяч разносчиков, спекулянтов, лоточников, уличных торговцев и продавцов всякой мелочи, стремительно занимавших места и раскладывавших свои запасы. Те, кто посолиднее, прибывали на машинах, другие катили тележки с товаром, третьи приходили пешком, в сопровождении своих привыкших к лишениям жен. Они несли на спинах какие-то таинственные, возбуждающие любопытство мешки из дерюги и грубой оберточной бумаги.

Каким-то удивительным образом тысячи торговцев очень быстро заполняли весь рынок, прилавки и ограждения которого исчезали под серо-коричневой массой людей, готовых начать торговлю. Они заполняли длинные ряды прилавков, а те, из них, кто не удостоился такой чести, раскладывали свои сокровища прямо на мостовой. Посетитель обходил один торговый ряд за другим, чем-то напоминая полководца, проверяющего содержимое вещевых мешков своего весьма потрепанного войска.

Характерной чертой этого рынка служило то обстоятельство, что он привлекал к себе людей, как правило, избегающих магазинов. Каждую неделю на рынок приходили сотни охотников за антиквариатом, собирателей изделий из серебра и нефрита, коллекционеров картин, книг и мебели. В надежде найти то, что их интересует, они совершали медленный обход торговых рядов. На этой грандиозной барахолке царила такая азартная атмосфера, что люди приходили сюда каждую пятницу, рассчитывая обнаружить-таки что-нибудь стоящее.

Другой особенностью рынка были американцы, на которых поневоле натыкался почти у каждого прилавка. Повсюду слышались их голоса:

— Скажите, сколько это стоит?

— Пять фунтов.

— Думаю, слишком дорого.

— Поверьте, леди, это еще очень дешево. За четыре возьмете?

Американка гордо следовала дальше, а продавец серебряной чайницы мгновенно переориентировался на соотечественников.

— Три фунта, — называл он цену в ответ на вопрос, заданный с английским выговором.

Потом было очень забавно изображать из себя кокни.

— Так почем?

— Фунт.

— Десять монет.

— Говорю тебе, фунт.

— Двенадцать и шесть…

— Нет. Фунт.

— Да ладно, чего ты уперся? Восемнадцать шиллингов, а?

— Договорились. Считай, даром отдаю.

Вот в таком духе и велась торговля. Большинство торговцев Каледонского рынка назначали первоначальную цену в зависимости от внешнего вида и выговора покупателя.

Мне часто хотелось узнать, откуда берется все это добро. Где можно увидеть еще более ошеломляющую кучу хлама? Должно быть, доставленные оттуда вещи заслуживали внимания, иначе коллекционеры не посещали бы рынок с таким постоянством. Но мне всегда было трудно в это поверить.

За каких-нибудь десять минут мне могли предложить полицейский шлем, охотничью флягу в кожаном футляре, стеклянный резервуар, заполненный огромными заморскими бабочками, шесть индийских миниатюр, серебряное ведерко для охлаждения шампанского, сломанную паровую ванну, мешок с бутафорскими драгоценностями, китайский заварочный чайник, пару жутких на вид роликовых коньков, громадную курительную трубку и фарфоровую ванну. Столь разнообразный ассортимент порой приводил в полное замешательство. Как сложилась судьба каждого из этих столь разнообразных, совершенно не связанных друг с другом предметов, выставленных на рынке и отделенных друг от друга несколькими ярдами? Насколько необычной или вполне заурядной оказалась жизнь каждого из них?

Философ, которому этот рынок, должно быть, казался еще более привлекательным, нежели коллекционеру, волей-неволей предавался мрачным размышлениям о печальной и унизительной трагедии умирания. Почему, например, свадебное платье с грязными пятнами апельсинового сока до сих пор не превратилось в пыль, ведь этим оно спасло бы себя от нахальных пальцев какого-нибудь торговца старой одеждой?

Посетители, которые прохаживались вдоль торговых рядов, напоминали скорее океанские волны, набегающие на берег после шторма, а странные, перемешанные в фантастическом беспорядке предметы более всего походили на выброшенный на берег топляк. Волнами, которые каждую пятницу выбрасывали эти обломки на берег, были волны Забвения, Увядания и Нищеты. За фантастической мешаниной бесполезных предметов виделись тысячи людей, лежащих на смертном одре, тысячи разрушенных домов, тысячи вещей, которые когда-то считались незаменимыми, а теперь превратились в груду хлама. Сюда приносили немыслимое количество совершенно невероятных вещей, хранившихся в темных чуланах.

Только безумец или отъявленный циник мог выставить на продажу вещи, настолько древние и бесполезные, что они не имели ни малейшего шанса найти своего покупателя. Кто мог извлечь хоть какую-то пользу из странного вида кусков железа, мертвых внутренностей давно исчезнувших механизмов, треснувших зубчатых колес и ржавых поршневых шатунов, разложенных так, чтобы привлечь внимание проходящих?

Я с изумлением замечал, что многие обходят торговые ряды, не проявляя интереса к чему-либо конкретному или же интересуясь всем, что выставлено на продажу. В одном месте такой посетитель подбирает старый башмак, в другом вожделенно разглядывает пару тапочек, вертит в руках выпотрошенные часы, поглаживает допотопную кухонную раковину. Эти люди всегда настроены оптимистически, но никогда не теряют бдительности. Такие покупатели бодро направляются в сторону малопривлекательных каркасов железных кроватей и вдруг с видом первооткрывателя отодвигают допотопный черный капор, за которым обнаруживается лишенный головы бронзовый торс Аполлона.

Ничто на этом рынке не приводило меня в больший восторг, чем старые туфли и башмаки. Тысячи пар жалкого вида обуви выставлены в длинных торговых рядах, каждая отражала индивидуальные особенности своего бывшего владельца. Например, часто встречалась обувь, разношенная в месте, где выступала «косточка» большого пальца. Некоторые башмаки выглядели так, словно прошли весь путь по печальной дороге упадка. Другие свидетельствовали, что их владелец жил не ведая забот. Некоторые, как, например, видавшие виды тапочки из атласа, говорили о том, что в жизни их владельца было много радости и веселья. Пара москитозащитных сапог явно принимала участие в рискованных колониальных авантюрах. Как и головные уборы, обувь является самым ярким отражением индивидуальности владельца. Не знаю почему, но именно конечности человека столь выпукло отражают особенности его характера. Однако перчатки, как ни странно, практически ничего не говорят о личности своего владельца. Другое дело обувь. Фраза «примерять обувь мертвецов» вселяет ужас. Мне всегда хотелось узнать, кто обладает настолько крепкими нервами, что может позволить себе купить чужие поношенные туфли или ботинки. Всякий раз, наблюдая за тем, как какая-нибудь пара обуви идет по рукам, точнее, по ногам, я испытывал чувство искреннего недоумения.

Впрочем, и сам я, бывало, совершал не менее предосудительные поступки. Думаю, мало кто способен повторить «подвиг», совершенный мною в юношеском возрасте. Тогда я стал владельцем мумии, которая (это была мумия ничем не примечательной жрицы богини Исиды) обошлась мне всего в десять шиллингов.

Так или иначе, прошло по меньшей мере двадцать лет, прежде чем я вновь ступил на мостовую Каледонского рынка. На сей раз меня интересовали колоритные личности, а не возможность задешево приобрести георгианскую солонку.

Об этом рынке знают во всем мире, но, как мне кажется, особенной популярностью он пользуется в Соединенных Штатах, так как американские туристы входят в число наиболее частых его посетителей. Несколько месяцев назад я был в Южной Африке и обедал вместе с несколькими англичанами, живущими в Капской провинции. Наша беседа носила ностальгический характер. Некоторые вспоминали, как выглядит Бонд-стрит летним утром, другие предавались воспоминаниям о Пиккадилли или Сити, вспоминали Темзу, парки и мосты. В условиях теплого климата кое-кто даже начал испытывать ностальгию по лондонской зиме. Рядом со мной за столом сидела театральная актриса, когда-то хорошо известная по ролям в музыкальных комедиях. К моему удовольствию, эта женщина упомянула о том, что, среди прочих лондонских достопримечательностей, иногда вспоминает и Каледонский рынок.

— Как я его обожала, — сказала она. — Он был… да, был самим Лондоном, разве не так?

С этим рынком ее познакомила костюмерша по имени Рози.

— Милая Рози была настоящей лондонской кокни, — продолжала актриса. — Однажды я повстречалась с ней в театре. На ней была какая-то ужасная шуба, если и меховая, то явно из меха неизвестного науке животного. «Рози, — окликнула я ее, — ты великолепно выглядишь! Где ты это достала?»

«На камнях, мисс», — ответила Рози, медленно поворачиваясь перед зеркалом.

«На камнях? Что ты имеешь в виду?»

«Да будет вам, мисс, уж не хотите ли вы сказать, что не бывали на Калли?»

«На камнях» — только кокни может употребить такое замечательное выражение.

Всякому, кто побывал на Каледонском рынке в эпоху его расцвета, это выражение моментально освежит память, и он словно воочию увидит покупателей, медленно обходящих заполненные хламом торговые ряды. Кто-то из них задерживается у одного прилавка, кто-то торгуется у другого. Одни ищут Рембрандта, другие — шубы, не менее ужасные, чем шуба неведомой мне Рози.

4

Вид усеянного голубями здания Британского музея всегда пробуждает во мне самые приятные воспоминания. Эта огромная мрачная сокровищница искусства, в которой всегда царит торжественная атмосфера, напоминает гигантский и таинственный древний храм. В молодости я приехал в Лондон, чтобы зарабатывать себе на жизнь. В те годы я посещал Британский музей в свободное от работы время, то есть либо в субботу днем, либо по будням, в обеденный перерыв. В том и в другом случае залы музея всегда были заполнены посетителями. Зайдя в любую столовую неподалеку от Грейт-Рассел-стрит, я поспешно проглатывал сэндвич и мчался в музей, чтобы побродить по Египетскому и Греческому залам.

Не могу вспомнить когда и при каких обстоятельствах, но мне удалось познакомиться и подружиться с выдающимся египтологом, сэром Эрнестом Уоллисом Баджем. В чем-то он вправду был вздорным и грубым стариком, хотя лично я никогда не мог понять, чем он заслужил свою дурную репутацию, поскольку ко мне он всегда относился по-доброму. Сам того не подозревая, я, должно быть, часто испытывал его терпение, досаждая вопросами в маленьком кабинете по соседству с залом мумий. Именно здесь он написал большинство своих научных работ. Изменяя своим правилам, он неизменно был ко мне добр и всегда приходил на помощь. Помню, однажды я то ли написал, то ли сделал нечто, вызвавшее раздражение женщины, которая в то время имела большое влияние в Лондоне. Бадж погрозил мне пухлым пальцем и торжественно изрек: «Запомните, мой мальчик, у молодого человека, который сам себе прокладывает путь в этом мире, не может быть более опасного врага, чем богатая женщина с хорошей кухаркой».

Седой и очень полный, он неуловимо напоминал то ли Труляля, то ли Траляля[51]. Обычно он носил сюртук и цилиндр, но сюртук явно нуждался в чистке, а цилиндр смахивал на черного кота, старого и шелудивого. Мне очень нравилось встречать Баджа по утрам, когда он шел в музей, чтобы с новыми силами приступить к какому-нибудь переводу с коптского или к Книге Мертвых. Помню, он любил стоять во внешнем дворе музея с мешочком гороха в руке, а вокруг него кружились голуби, некоторые садились ему на плечо. Кроме того, он души не чаял в музейном коте.

Уоллис Бадж с ног до головы был человеком девятнадцатого столетия. При нем таким был и весь Британский музей. Тогда никому и в голову не приходило отправить часть экспонатов в запасники: все, что имелось, было выставлено в залах. В последние годы Британский музей более критически оценивает свою коллекцию и выставляет лишь самые лучшие экспонаты, а менее значительные произведения хранятся в подвалах, где их используют в качестве наглядных пособий для студентов.

Во время войны на долю музея выпали тяжкие испытания, которые он с честью выдержал. За год до войны были изготовлены сотни раскладных ящиков, все сокровища нации поделили на «портящиеся» и «непортящиеся». Когда началась война, все экспонаты этой огромной коллекции были упакованы и вывезены из музея. Некоторые отправились в сельскую местность, однако большая часть оказалась в тоннелях станции метро «Чэнсери-лейн», на глубине восьмидесяти футов под лондонскими мостовыми. Я увидел их там в первые дни войны. Это было жуткое зрелище. За сохранность экспонатов отвечали два человека, которые жили, ели и спали рядом с сокровищами. По всей вероятности, эти двое находились в самом безопасном месте Лондона! Помню, как один из них что-то готовил на электрической плитке рядом с упакованными в ящики головами фараонов и цезарей. Когда я заметил, что здесь, внизу, так мило и уютно, он сказал: «Да, конечно, вот только слишком далеко ходить за солью!»

Казалось, сэр Джон Форсдайк, тогдашний директор музея и глава отряда противовоздушной обороны, получал удовольствие от воздушных налетов. На мой взгляд, история бомбардировок музея является самой захватывающей и самой невероятной из всех, которые я слышал. Во время одного из налетов бомба прошла сквозь галерею Эдуарда VII, пробила пол и упала в помещениях нижнего этажа, но так и не взорвалась. Впоследствии, во время другого налета, вторая бомба угодила в тот же самый пролом — и тоже не взорвалась! Вероятность такой счастливой случайности ничтожно мала; тем не менее она оправдалась! Огромным достижением работников музея стало то, что в течение всей войны был открыт читальный зал.

Недавно я снова посетил Британский музей и пришел к выводу, что после войны он находится в лучшем, чем прежде, состоянии. Выставленные в его залах экспонаты прошли более тщательный отбор. Коллекция мраморных скульптур Парфенона, привезенная лордом Элгином, впервые выставлена в новой галерее музея. К большинству из этих скульптур можно подойти вплотную. Однако больше всего меня интересовали предметы, обнаруженные в результате двух весьма романтических открытий в Саффолке: одно во время войны, а другое за год до того, как она началась. В течение нескольких лет над восстановлением этих предметов трудились химики и реставраторы, и вот, наконец, они стали доступны публике. Милденхолльский клад представляет собой богатую коллекцию древнеримского серебра, которая приблизительно в 400 году н. э. была закопана одним римлянином, надеявшимся уберечь свою мошну от саксов. Он настолько хорошо спрятал свои сокровища, что те пролежали нетронутыми в течение пятнадцати столетий, вплоть до того дня, когда англичане вновь столкнулись с необходимостью прятать богатства! В 1942 году этот клад случайно обнаружили во время вспашки поля, расположенного неподалеку от Вест-Роу, близ Милденхолла в графстве Саффолк. Эта местность находится у самого края Кембриджширских болот. В кладе нашлись серебряные тарелки, кубки, ложки, чаши и ковши, но самый восхитительный предмет — серебряное блюдо диаметром два фута, получившее название Чаши Нептуна[52]. Оно украшено искусной резьбой. В центре находится голова Нептуна — спутанные волосы, косматая борода; его лицо очень похоже на лицо каменного Нептуна, который находится в музее насосной станции города Бат. Голову бога окружают сидящие на морских чудовищах нереиды. Они образуют ближний круг, а дальний круг, большего диаметра, образуют фурии и сатиры, мчащиеся в безумной пляске вокруг Геркулеса. Последний, как указано в каталоге, «явно пьян», его поддерживают два сатира. Принадлежащие Геркулесу шкура льва и палица выпали из его рук и лежат на земле. Думаю, это блюдо является самой красивой из всех доставшихся нам реликвий римской Британии.

Другое открытие было сделано на песчаной пустоши неподалеку от моря, приблизительно в десяти милях от Ипсвича. Это место называется Саттон Ху. Миссис Притти, которой принадлежало расположенное там поместье, решила разгадать тайну трех больших курганов, так называемых «тумули», стоявших на ее территории. Один курган оказался пустым, в другом были обнаружены следы корабля, а в третьем находилась знаменитая погребальная ладья. Когда землекопы вскрыли этот курган, они увидели вросшие в землю шпангоуты огромного военного корабля, длина которого составляла восемьдесят футов. Все дерево сгнило, остались лишь ржавые гвозди. В этой ладье находились самые разнообразные предметы: золото, драгоценности, серебряная посуда, оружие, чаши, остатки котлов, ведер, бронзовая посуда, рога для питья и набитый деньгами кошелек.

Сначала решили, что это захоронение викингов. Своих погибших предводителей викинги укладывали на драккары и направляли корабли в открытое море. Некоторых хоронили на суше, но все равно в ладье. Данная находка весьма напоминала подобное захоронение. Судя по всему, лодку волоком приблизительно полмили тащили по земле, затем с помощью катков подняли на вершину холма. Там ее опустили в специально выкопанную яму, положили в нее все, что принадлежало покойнику, а затем засыпали ладью землей. Среди прочих предметов в ладье был обнаружен меч: клинок и ножны заржавели так, что их было не оторвать друг от друга. Самой же замечательной находкой оказался позолоченный бронзовый шлем вождя. Петлями к нему крепились два наушника. Откинув заднюю часть шлема, также снабженную петлями, можно было защитить тыльную часть шеи. Опускался и передний щиток, который прикрывал лицо от переносицы до подбородка. В нем имелось два отверстия для глаз и одно для рта. Те части щитка, которые прилегали к носу и рту, были отлиты из золоченной бронзы, а над прорезью для рта красовались аккуратные, вполне современного вида усы.

Словом, все было сделано для того, чтобы, оказавшись в Вечности, предводитель ни в чем не нуждался. Но где же сам человек, которому предназначались эти доспехи, оружие и утварь? От него не осталось и следа. Возможно, его кремировали где-то неподалеку от кургана, а может, он погребен в каком-нибудь другом месте и его останки еще предстоит найти. Археологи говорят, что, возможно, в кургане Саттон Ху имели место похороны короля Восточной Англии Этельхера, скончавшегося приблизительно в 655 году н. э.

Римское серебро из Милденхолла великолепно, но погребальная ладья выглядит более романтично, вызывает больше дискуссий и представляет собой гораздо более необычную находку. Ведь в Англии ничего подобного раньше не находили.

5

Однажды я обедал в клубе со своим другом, выдающимся хирургом. Он сказал, что во второй половине дня ему предстоит оперировать в одной лондонской больнице, и я тотчас спросил, нельзя ли мне пойти с ним и посмотреть, как он работает.

Он согласился, и вскоре мы отправились в путь. В больнице его встречали поклонами, так, словно он был членом королевской фамилии. Впрочем, наблюдая за ним, я понял, что он разыгрывает комедию. Передо мной был знаменитый хирург. Всем своим видом он показывал, что полностью уверен в себе. Этого от него, собственно, и ожидали; такова была атмосфера, в которой он работал. Молодые врачи не находили места от радости, когда он с ними заговаривал, а медсестры, которым он бросил несколько игривых острот, глядели на него с обожанием.

На нас надели белые халаты, на головы водрузили белые шапочки, а нижнюю часть лица закрыли белыми марлевыми повязками. После этого мы вошли в операционную — просторное помещение с куполом ослепительно белого цвета. Чем-то она напоминала декорацию футуристической пьесы.

— Ага, вот это, да? — сказал хирург, взглянув на рентгеновские снимки. Затем подошел к медсестре, и та, чуть ли не с реверансом, протянула ему резиновые перчатки, которые знаменитость соизволила натянуть на руки.

В этот момент я почувствовал, что настоящий спектакль только начинается. Увертюра была сыграна, занавес начал открываться. Я забыл о Лондоне и о жизни, которая пульсировала где-то снаружи, на прилегающих к больнице улицах. Мнилось, весь драматизм этого мира сосредоточился именно здесь, в этом белостенном зале.

Открылась дверь, и в помещение бесшумно скользнула каталка. Вот тогда-то я и увидел его — маленького, уснувшего под наркозом пожилого лондонца. Казалось, сама Судьба пинком вышвырнула его из жизни и ждет, когда он встанет на ноги, чтобы отправить в очередной нокаут. Как много пришлось выстрадать этому бедняге! Похоже, его дела всегда были плохи, он постоянно испытывал нужду. Совершенно невозможно было представить его в каком-нибудь загородном доме, делящим воскресную трапезу со своими домочадцами. Судя по всему, ему никогда не приходилось любить женщину или целовать ребенка.

Бледный как полотно, он лежал на каталке, чем-то напоминая снятого с креста Иисуса.

Яркий свет подвесных ламп заливал впалую грудь. Пациента окружила группа людей в белых халатах. Подошел и мой друг. Его брошенный поверх марлевой повязки взгляд выражал уверенность в себе, отсутствие каких-либо эмоций и даже некоторое пренебрежение. Скрытые под тонкой резиной перчаток руки приобрели красно-коричневый оттенок, казалось, от них исходит некая сверхъестественная сила. Женская рука в резиновой перчатке протянула маленький сверкающий скальпель.

Желание отвести глаза было настолько сильным, что я с трудом совладал с собой. Взяв скальпель тем же энергичным, уверенным и красивым движением, каким берет смычок прославленный скрипач, хирург начал операцию.

Среди всех событий, ежедневно происходящих в Лондоне, это действо, несомненно, является самым удивительным. Оно в большей степени, нежели все остальные, внушает благоговейный трепет. По сути, жизнь оперируемого висит на волоске, она буквально балансирует на лезвии ножа. В течение нескольких минут должен решиться вопрос, будет он жить или нет. В окна белого зала стучится сама Смерть. Я был слишком потрясен увиденным и потому не сразу понял, что хирургическая операция вовсе не столь ужасна, как на картине Рембрандта[53].

Во время операции я не слышал никаких звуков, кроме лязга металла о стекло и какого-то шипения из соседнего помещения. Хотя — я слышал еще, как мой друг-хирург разговаривает сам с собой. Судя по напряженным позам ассистентов и по тому, как внимательно они следили за руками хирурга, его невнятное бормотание свидетельствовало о ключевом моменте операции. И это бормотание чрезвычайно бодрило, поскольку состояло исключительно из утвердительных предложений.

— Вот так… — глухо приговаривал хирург, — хорошо… Да, теперь вот здесь… Да, вот так… Хорошо… Ну вот.

Его ничто не могло удивить. Тщедушное тело несчастного пациента вовсе не показалось ему чем-то необычным. Он напоминал человека, который, открыв ящик с документами, сразу же нашел то, что и ожидал найти. Наибольшего внимания заслуживали его руки. Они стали совсем другими. Это были уже не те руки, которые держали рентгеновские снимки и надевали белую шапочку. Теперь они жили собственной жизнью. Эти руки перестали быть просто инструментом. Они не делали ни одного лишнего движения. Если им что-либо требовалось, они на секунду поворачивались ладонями вверх, и женская рука подавала им какую-нибудь блестящую вещицу. Руки сжимали ее и продолжали свое дело. Закончив работать с инструментом, они просто отшвыривали его в сторону, поскольку это был самый быстрый способ от него избавиться, а затем вновь поворачивались ладонями вверх в ожидании другого инструмента.

Обслуживавшая руки хирурга операционная сестра заслуживала почти такого же внимания, как и он сам. Досконально зная все этапы операции, она предугадывала каждое движение рук и всегда понимала, что им в данный момент необходимо. Она ни разу не ошиблась, подавая маленькие блестящие инструменты, которые лежали на стеклянном столе.

— Можете подойти поближе, — сказал мне хирург.

Набравшись мужества, я подошел к операционному столу.

— Вот это его и убивало, — сказал он, и я, взглянув на неподвижное тело, увидел нечто размером не более нескольких сложенных вместе зернышек.

Хирург отошел назад. Медсестра взяла стеклянные ампулы, обернула их тканью и надломила. Окунув стерилизованный кетгут в дезинфицирующий раствор, она принялась передавать нити хирургу, одну за другой. Вскоре операция закончилась.

Хирург вышел в коридор, снял шапочку и марлевую повязку.

— Вы спасли ему жизнь?

— Да, думаю, спас.

И руки, которые только что боролись за человеческую жизнь, неуклюже зашарили в карманах жилета в поисках портсигара. Теперь это были совершенно обычные руки, совершавшие вполне обычные действия. Он вынул сигарету и щелкнул зажигалкой. Но та не сработала! И его чудесные руки ничего не могли с ней поделать. Я чиркнул спичкой.

— Спасибо, — поблагодарил он.

Вскоре пришел молодой врач с отчетом. Моему другу предстояла новая схватка со смертью.

6

Чарльз Диккенс больше любого другого писателя способствовал увековечиванию Лондона таким, каким тот был на заре викторианской эпохи. Он изобразил покрытый туманом город со всеми его мерзостями и нищетой, узкими улочками и освещенными газовыми фонарями дворами, преуспевающих, самодовольных горожан и беспросветную нищету лондонского «дна». Подобно тому как почитатели Джонсона приходят на Гау-сквер, прибывающие со всех концов света поклонники Диккенса посещают дом номер 48 на Даути-стрит.

Этот аккуратный, без каких бы то ни было архитектурных излишеств дом, расположенный в районе Блумсбери, стал первым собственным жильем Диккенса. В возрасте двадцати пяти лет он подписал договор о трехлетней аренде этого дома и въехал в него вместе со своей женой, месячным младенцем, обожаемой семнадцатилетней сестрой жены Мэри и своим младшим братом Фредом. Среди произведений, написанных в доме на Даути-стрит, «Записки Пиквикского клуба», «Оливер Твист», «Николас Никльби» и часть романа «Барнеби Радж».

Не прошло и двух месяцев после переезда, как случилось событие, которое до конца дней преследовало Диккенса, особенно в те минуты, когда он пребывал в дурном настроении. Взяв с собой жену и ее сестру, он отправился в театр. Вернувшись домой в восторге от спектакля, они вскоре легли спать. Услышав крик из комнаты Мэри, Диккенс кинулся на помощь и обнаружил, что девушка задыхается. Вскоре она умерла у него на руках. Горе Диккенса не поддавалось описанию. Он снял кольцо с пальца Мэри и носил его до своей кончины.

На протяжении нескольких месяцев он не мог написать ни слова и был вынужден прервать публикацию как «Записок Пиквикского клуба», так и «Оливера Твиста», которые печатались отдельными главами. Вместо очередного долгожданного фрагмента читатели вынуждены были довольствоваться следующим текстом: «С тех пор как вышел последний фрагмент этой работы, редактор оплакивает внезапную кончину милой юной родственницы, к которой он был чрезвычайно привязан и общество которой в течение долгого времени вдохновляло его на труд».

Но постепенно горе отошло на второй план, и Диккенс снова взялся за перо. «Записки Пиквикского клуба» пользовались успехом, и это ободряло писателя. «Остается только поражаться его глубокому уму и жизнелюбию, — пишет Уна Поуп-Хеннеси в своей книге «Чарльз Диккенс». — Тот самый человек, который часами неподвижно сидел в кабинете перед портретом Мэри и которого, казалось, ничто не могло утешить, спустя несколько часов председательствовал на банкете книгоиздателей или весело танцевал на вечеринке… Его поведение невозможно объяснить, можно лишь установить, каким оно было».

Смотритель дома-музея Диккенса сказал мне, что перед тем, как в 1924 году дом был куплен Обществом Диккенса, в нем находился пансион и его вполне могли перестроить до полной неузнаваемости или снести. Теперь этот дом реконструирован и более или менее соответствует своему облику 1837 года, когда в нем жил Диккенс. Комнаты изобилуют рукописями, письмами, автографами, картинами и бюстами Диккенса, а также обычными для любого писателя диковинками.

Работал Диккенс в задней комнате на первом этаже. В расставленных повсюду витринах хранятся первые издания написанных Диккенсом книг. Подвал превращен в копию кухни поместья Дингли Делл, где в Рождество мистер Пиквик играл со слугами в карты. Весьма необычно видеть материальное воплощение идеи, возникшей в комнате наверху.

Мне поведали, что почитатели Диккенса приезжают сюда, чтобы походить по дому, почитать письма Диккенса, поглядеться в его зеркало, осмотреть его кресло, трость и бокал для пунша, а также постоять в маленькой комнате, где были написаны некоторые из романов.

Из дома на Даути-стрит Диккенс переехал в более солидный дом номер 1 по Девоншир-террас, в окрестностях Мэрилебон-роуд. Похоже, этот дом в основном сохранился таким, каким был во времена Диккенса. Впрочем, как следует его рассмотреть мне не позволила ограда прилегающего сада. На этом здании имеется голубая мемориальная доска Совета Лондонского графства, так что рыскающие по Лондону почитатели Диккенса могут удостовериться в том, что именно здесь великий романист закончил «Барнеби Раджа» и написал «Мартина Чеззлвита», «Рождественскую историю» и «Сверчка на печи», а также большую часть «Дэвида Копперфильда».

7

Ранним утром на лондонской площади не услышишь ни единого звука, за исключением надоедливого чириканья воробьев. Солнце уже поднялось, но в это самое лучшее время суток Лондон хранит молчание. Вместе с первыми лучами солнца на пустынных улицах появляются первые омнибусы, которые медленно проезжают мимо еще закрытых магазинов.

Раздается скрип колес и позвякивание бутылок с молоком. Эти звуки отражаются эхом от Йоркского камня площади. Наверное, в это мгновение пони молочника уже ступил на мостовую и ждет, когда его хозяин подойдет поближе, чтобы вместе двинуться дальше. В саду обязательно сидит какой-нибудь кот и внимательно наблюдает за воробьями, еще несколько котов переходят дорогу. Что касается лондонских котов, они считают, что с полуночи и до семи утра им принадлежит весь город.

Ранним утром в Лондоне царит атмосфера невинности. Кажется, что все человеческие пороки, тщеславие и зло развеялись вместе с ночной тьмой. Каждый лондонский рассвет похож на первый день нового года, и звонкие утренние песни воробьев, чирикающих на каждом дереве, крыше и карнизе, звучат так радостно и обнадеживающе, что поднимают настроение. Они добавят недостающего мужества, пробудят чувство юмора и помогут обрести веру, то есть даруют те три важнейших человеческих качества, которые пожелала бы младенцу любая крестная мать.

Оглавление книги


Генерация: 0.147. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз