Книга: Лондон. Прогулки по столице мира

Глава первая На поиски Лондона

Глава первая

На поиски Лондона

Я отправляюсь на поиски Лондона, посещаю то место, где находился Лондон в эпоху римского завоевания, осматриваю здание Английского банка, дом лорда-мэра и Лондонскую биржу, направляюсь на Чипсайд и исследую руины, оставшиеся после воздушных налетов в районе между Чипсайд и Мургейтом. Воскресным утром я направляюсь в Ист-Энд.

1

Когда авиалайнер оказался над Темзой, пассажиры прильнули к иллюминаторам, чтобы посмотреть на раскинувшийся внизу Лондон. Они увидели серебряную нить реки, петлявшей среди темных массивов городских строений. Автомагистрали и железнодорожные линии, кварталы жилых домов и фабрик, сотни отдельных городских районов со своими церквями, административными и торговыми центрами — все это представляло собой единый массив кирпичных строений, который, казалось, раскинулся от горизонта до горизонта. Пассажиры смотрели вниз, и, возможно, некоторые из них испытывали благоговейный трепет при виде этого проявления неукротимой человеческой энергии.

Внезапно то там, то здесь стали появляться легко различимые ориентиры. Лондонский Тауэр и Тауэрский мост… собор Святого Павла и мост Блэкфрайарз… здание парламента и Вестминстерский мост…

Самолет продолжал парить над Лондоном, и под его крыльями один за другим скользили пока еще не поддающиеся опознанию сверху пригороды, главные улицы, автомагистрали, игровые площадки, равно как тысячи и тысячи небольших, на две семьи, особняков, каждый с собственным садиком.

Я тоже смотрел вниз, размышляя о том, что Шекспир умер всего лишь триста сорок шесть лет тому назад — не столь уж давно в сравнении с короткой человеческой жизнью. Но случилось так, что, начиная с шекспировской эпохи, этот растянувшийся на сто семнадцать миль, запутанный пейзаж стал называться Лондонским графством. Триста лет назад он выглядел совсем иначе.

Шекспировский Лондон был маленьким, обнесенным стеной городом, ворота которого закрывались с наступлением темноты. Современницы Барда ходили за цветками боярышника и собирали первоцвет там, где теперь снуют трамваи и стоят газометры. Вероятно, Шекспир считал лондонцем того, кто родился под звон церковных колоколов, трудился и отдыхал, не покидая окруженного древними стенами Лондона, и кому, вероятно, суждено было умереть в этом городе и быть погребенным на одном из церковных кладбищ. Три столетия тому назад Лондон был крохотным поселением внутри крепостной стены, и в центре его, разумеется, находился собор. Жители этого поселения могли без труда осмотреть и обойти весь город, как можно обойти, например, Йорк или Честер.

Примерно в миле от него находился город Винчестер, где жил король. Туда можно было добраться двумя способами: либо по самой Темзе, либо по ее берегу. К северу от Стрэнда находились луга и живые изгороди. Ковент-Гарден, Лонг-Эйкр и другие поля тянулись в направлении узкой сельской дороги, которая вела в Рединг и которой суждено было получить странное имя Пиккадилли. С какой-нибудь возвышенности любой лондонец мог рассмотреть поля и леса, а также шпили приходских церквей, которые указывали местоположение окрестных деревушек и маленьких ярмарочных городков, таких живописных местечек, как Степни и Кларкенвелл, Излингтон, Бетнал-Грин и Камбервелл.

Затем на город обрушилась лавина кирпича и известкового раствора. В течение трехсот лет она распространялась во всех направлениях, превращая живые изгороди в обочины дорог, связывающих расположенные в нескольких милях поселки, деревушки и маленькие городки. И вот расположенный на холме старый, обнесенный стеной город стал возвышаться над морем окружавших его дымовых труб. Живший три столетия тому назад лондонец считал Лондоном только район Сити. Для нас Лондон — это сотня различных мест. Всегда сложно выяснить точное значение используемого слова. И действительно, на вопрос: «Что такое Лондон?» не найти исчерпывающего ответа, если не согласиться с тем, что Лондон — тот самый обнесенный стеной маленький город, который до сих пор существует. Здесь находятся собор Святого Павла, дом лорда-мэра, ратуша, Английский банк и Лондонский мост. Днем здесь работают тысячи людей, но никто из них не ночует в Сити. Исключение составляют лорд-мэр Лондона и несколько сотен сторожей. Тем не менее материальные границы этого древнего города вполне различимы. До сих пор можно пройти вдоль римской стены, которая столетия тому назад ограничивала площадь Лондона одной квадратной милей. Что касается административного управления, то Лондон всегда противился любым переменам, поэтому им до сих пор управляет единственный в своем роде муниципалитет — точно такой же, каким он был в Средние века.

Этот город, который ночью становится призрачным и безлюдным, до сих пор является единственным подлинным, историческим Лондоном. За исключением Вестминстера, все раскинувшиеся на сотни миль вокруг Сити кирпичные постройки являются лишь дополнительными площадями, пригородами, спальными районами. Странно, что лондонский Сити никогда не имел территориальных притязаний к своим колониям. У него, например, никогда не возникало желания сделать так, чтобы шпиль собора Святого Павла доминировал над зданием муниципалитета Уондзуорта. Лорд-мэр Лондона — один из немногих монархов, которые никогда не испытывали желания расширить пределы своих владений.

Всей этой огромной территорией, площадь которой составляет сто семнадцать квадратных миль и которая как в административном, так и в житейском смысле считается Лондоном, управляет Совет Лондонского графства. Однако в самом центре этой территории имеется одна квадратная миля подлинного Лондона. Этот независимый маленький город является государством, которое, по-видимому, существует с незапамятных времен.

«Скаймастер» приземлился на самой окраине Лондона, и нам пришлось почти полтора часа добираться до того места, откуда мы смогли рассмотреть купол собора Святого Павла.

2

На смену летним дождям внезапно пришла немилосердная жара. В мгновение ока Лондон стал совсем другим. В безоблачном небе светило солнце, и панорама зданий отличалась фотографической четкостью работ Каналетто.

Лондонский климат весьма изменчив, и поэтому им невозможно пресытиться. Посреди зимы вдруг наступает весенний денек, который вообще может оказаться лучшим днем в году. В промежуток между двумя ливнями может вклиниться целая неделя жары, что, впрочем, тоже покажется вполне уместным. Однажды, во время одного из таких метеорологических переходов, я подумал, что Лондон никогда не выглядел столь изумительно, как под снежным покровом.

Эта неожиданная жара, которая наступила после нескольких дождливых недель, не могла не придать городу особого очарования. Небо над Риджент-стрит и Пиккадилли было таким же ясным, как небо над Римом. Ставший в то утро и вправду римским городом, Лондон имел гордый и величественный вид. В эпоху, когда империи уже вышли из моды, он выглядел как имперский город.

Я сел в омнибус на Пиккадилли и поехал к Английскому банку.

С Хэймаркет мы выехали на Кокспэр-стрит. В тот момент, когда мы проезжали мимо Национальной галереи, механик в служебном помещении под Трафальгарской площадью включил фонтаны. Две струи взметнулись в залитое солнечным светом небо и, достигнув расчетной высоты, с шумом обрушились вниз. Это повторяющееся изо дня в день событие вспугнуло голубей, таких же откормленных и пухлых, как голуби с венецианской площади Сан-Марко. Все они тотчас вспорхнули и, пару раз облетев вокруг колонны Нельсона, вернулись на прежние места. Переставляя свои багрово-красные лапки, птицы стали вразвалку приближаться к сидевшим на корточках провинциалам, которые держали в руках мешочки с высушенным горохом.

Да, подумал я, сегодня утром Лондон выглядит изумительно..

Между тем нам пришлось замедлить скорость, так как движение было весьма плотным. Я перевел взгляд на ту часть площади, к которой примыкал Стрэнд. У светофора скопилось множество красных автобусов, ожидавших разрешающего движение сигнала. Некоторые из них вскоре должны были помчаться по Уайтхолл-стрит в направлении Вестминстера. Там, между узкими проходами, разделяющими дома, можно было разглядеть здание парламента и циферблат Биг Бена. Другим предстояла поездка по прилегающему к центру участку Риджент — стрит в направлении Пиккадилли и далее, в западную часть города. Мимо омнибусов, ждавших, когда им будет позволено возобновить движение, проплывали потоки машин. Некоторые двигались в направлении Нортумберленд-авеню и набережной Темзы, другие в сторону Уайтхолл-стрит, арки Адмиралтейства и далее, в направлении Мэлл. В конце этой широкой, прямой дороги расположен Букингемский дворец. Установленный на его крыше королевский штандарт безвольно обвис в неподвижном горячем воздухе.

Солнце освещало всю панораму, в которой преобладали красный, белый и черный цвета. Именно эти цвета характерны для Лондона: красный — цвет омнибусов, телефонных будок, фургончиков Королевской почты и мундиров гвардейцев; черный же и белый — два цвета портлендского камня, из которого возведены стены лондонских зданий: одна его сторона абсолютно белая, а другая покрыта черными вкраплениями. Таков Лондон, и другого такого города не найдешь во всем мире.

Зажегся зеленый свет, и мы продолжили движение, но вскоре на мгновение остановились у вымощенного камнем кладбища церкви Святого Мартина-в-полях. Я подумал о том, что в похоронные книги этой церкви занесены имена Нелл Гвин и Чиппендейла. Ощущение живой истории в какой-то степени объясняет секрет очарования Лондона. Мы повернули на Стрэнд в районе Чаринг-Кросс. Мысленно переместившись на шесть с половиной столетий назад, я оказался у креста, установленного в районе Чаринг. Он стоял там, где начинается Уайтхолл-стрит и где теперь находится статуя Карла I. Этот крест обозначал место, где можно было остановиться на отдых, и был последним из всех крестов, установленных Эдуардом I на маршруте следования процессии, доставившей гроб с телом его супруги, королевы Элеоноры Кастильской, из Линкольншира, где она умерла, в Вестминстер. Затем, вспомнив, что они оба принимали участие в одном из крестовых походов, я подумал о крепости Акра в Палестине и мимоходом подивился, вправду ли Элеонора, как гласит легенда, пыталась высосать яд из раны на руке мужа. К действительности меня вернул мужской голос, сообщивший кому-то, что едет в биоскоп. Это навело меня на мысль, что он из Южной Африки[1]. Итак, от Нелл Гвин, Чиппендейла и крестовых походов до Кейптауна!

Если бы кто-нибудь удосужился записать все те мысли, которые приходят в голову каждые десять минут путешествия по Лондону, это было бы удивительное повествование!

Между тем омнибус продолжал ехать по Стрэнду.

3

Я бросил взгляд на прохожих.

Те из них, кому за сорок, пережили две мировые войны и уцелели во время битвы за Англию. Юноши и девушки шестнадцати?семнадцати лет не помнили другого Лондона, кроме полуразрушенного города проломленных крыш, обвалившихся стен, покореженных каминных решеток, заросших мелколепестником и кипреем подвалов. От этого Лондона у меня разрывалось сердце, к нему просто невозможно привыкнуть до конца, но для них это привычная картина, которая не вызывает никакого удивления. Дети циничной и внушающей страх эпохи революций и нестабильности, они не представляют себе, какой была жизнь в богатом и уверенном в себе Лондоне 1913 года или в менее самонадеянном, но все еще богатом Лондоне периода между двумя мировыми войнами.

В силу своей жизнеспособности, которая, собственно, и делает их великими, старинные города всегда находятся в процессе изменений. История показывает, что даже в Средние века наступали периоды, когда лондонец, видя изменения в моде, в привычках и в поведении и не находя примет старого времени, уже не узнавал город своего детства. Наслаиваясь друг на друга в течение столетий и даже более длительных периодов, такие перемены настолько изменяют город, что, возможно, Чосер с трудом узнал бы Лондон эпохи королевы Елизаветы. Шекспир наверняка заблудился бы в кирпично-каменном лабиринте Лондона эпохи доктора Джонсона. А сегодняшний город из стали и бетона привел бы в замешательство Диккенса, который прекрасно знал лондонские закоулки. Но эти вызванные естественным ростом изменения, которые принято называть «движением в ногу со временем», отличаются от резких перемен, спровоцированных каким-либо бедствием. Если попытаться найти в долгой истории Лондона период, во время которого город находился приблизительно в таком же состоянии, как сейчас, наверное, это будут годы после Большого пожара, случившегося при короле Карле II. Тогда значительная часть Сити, как и теперь, лежала в руинах.

Но эти события отнюдь не идентичны по своим последствиям. Для тех, кто испытал на себе воздействие воздушных налетов, это бедствие оказалось более суровым испытанием, нежели Большой пожар. Лондонский пожар был вызван случайностью и продолжался в течение считанных дней. Воздушные налеты были преднамеренной попыткой врага покорить город, девизом которого всегда была свобода. Поэтому, несмотря на то что видимые последствия пожара и налетов во многом схожи, воздействие этих двух событий на городское население нельзя сравнивать. Нынешнее поколение лондонцев выдержало больше испытаний, чем любое предыдущее, может быть, за исключением того, которое проживало здесь в очень давние времена. Мы ничего не знаем о том, какие испытания им пришлось выдержать и какие заботы их тревожили, нам известно лишь, что им было суждено поселиться в Лондоне после того, как римляне ушли из Британии. Тогда страна на несколько веков погрузилась в пучину анархии и разбоя.

Мне вдруг подумалось, что за свою жизнь я видел четыре различных образа Лондона. Первый образ был настолько смутным и в то же время настолько живым, что я порой задавал себе вопрос, уж не является ли он частью творчества Диккенса, которое всегда воспринималось мной как собственный жизненный опыт. Но это было не так, и у меня есть все основания это утверждать. Еще в раннем детстве меня как-то взяли в Лондон. Это случилось в последние годы правления великой королевы Виктории. Я помню тот город, с его ужасающим шумом и суетой, грязью и слякотью — ведь дело было зимой. И одним из наиболее четко запечатлевшихся в памяти эпизодов стал теплый загон, где пахло соломой и было мокро и грязно от растаявшего снега на полу конки, двигавшейся по Ладгейт-Хилл. Я хорошо помню темный купол собора Святого Павла, возвышавшийся над морем белых от недавно выпавшего снега крыш.

Возможно, это утверждение вызовет удивление и даже негодование, но именно тогда век лошади в Лондоне подошел к концу. В городе появились странного вида автомобили, которыми управляли люди в защитных очках. Эти машины напоминали кареты, и, когда они ломались, вокруг них собирались толпы праздных зевак. Но именно они через несколько лет изгнали лошадей из Лондона и преобразили внешний вид городских улиц. Впрочем, когда я впервые оказался в столице, то увидел город конок, карет с извозчиками, двухколесных кэбов и частных карет. Тогда мне казалось, что все люди в этом городе либо щелкают кнутами, либо громко кричат. Нескончаемо звенела конская упряжь, мостовые содрогались от глухого стука копыт. Громадные краснолицые мужчины на козлах кутались на морозном воздухе в бесформенные пальто, скрывали ноги под теплыми пледами, а затянутыми в перчатки руками сжимали вожжи.

Поездка на конке представляла собой весьма неспешную процедуру со множеством остановок и использованием любой возможности обменяться любезностями. В то время пассажир был частью уличной жизни Лондона. Сегодня это просто невозможно, так как мы находимся в изолированном пространстве омнибуса или легковой машины. А в те времена вы сидели на открытом воздухе и медленно проплывали над морем голов пешеходов. Все это напоминало живописную процессию вступления в должность лорда-мэра. Извозчики располагали уймой времени, чтобы перекинуться друг с другом шуткой или обменяться ироническими замечаниями по поводу любого из пешеходов. Казалось, все они были знакомы друг с другом, и в тот момент, когда рука полисмена приводила в движение сотни неподвижно застывших лошадей (многие из которых, как мне помнится, вскидывали головы и всхрапывали), эти извозчики начинали орать как бешеные, и испуганному ребенку казалось, что он находится в самом центре яростной ссоры.

Теперь-то я понимаю, что видел тот лик Лондона, который был знаком Хогарту. Это был город жизнерадостного крикливого простонародья; город, заполненный шумом, который сегодня мы не различаем и не замечаем. Выступали духовые оркестры, играли тромбонисты и шарманщики, пели уличные певцы, орали разносчики. Стоя у дверей своих лавок, пронзительно вопили мясники в полосатых фартуках, фоном раздавалось громыхание запряженных лошадьми телег, звяканье мелких монет, поскрипывание упряжи и щелканье кнутов. Наверное, шум Лондона не мог не произвести на меня сильное впечатление, потому что родственник, у которого я остановился, настолько устал от городского шума, прежде всего от грохота колес, что застелил мостовую у своего дома слоем дубильной коры. Помню, я забирался на стоявший у окна стул и, встав на колени, наблюдал за уличным движением, прислушивался к внезапно проникавшим сквозь слой коры приглушенным звукам, а когда они приближались, снова слышал все эти доносившиеся с дороги гулкие шаги, перестуки и громыхания в их естественном звучании.

Вероятно, по причине малолетства мне казалось, что весь этот ад организован существами, рост которых превышает рост нормальных людей. Рядовой кокни не отличается гигантским ростом, и все же в течение нескольких лет я был убежден в том, что эти огромные существа принадлежат к особой расе веселых бородатых великанов. Я не могу себе представить современного ребенка, который пришел бы в смятение, впервые увидев медленное и упорядоченное движение лондонского автотранспорта. А ведь именно такое впечатление произвел на меня Лондон эпохи королевы Виктории — Лондон, на который я успел бросить лишь мимолетный взгляд.

4

Я совершенно не помню Лондон эпохи короля Эдуарда, потому что мои школьные годы прошли не в столице. Я вернулся в Лондон в 1913 году, когда уже достиг призывного возраста, и обнаружил, что город стал совсем другим. Автомобили с колесами на литых шинах уже изгнали с его улиц конные экипажи. И все же еще можно было нанять старомодный четырехколесный экипаж или двухколесный кэб. В этом другом Лондоне цилиндр был не только символом достатка, но и признаком респектабельности. Многие парикмахеры держали специального помощника, который занимался исключительно тем, что отпаривал утюгом эти шляпы, пока их владельцам стригли волосы. Человеку, который был вхож в светское общество, цилиндр отпаривали ежедневно. Котелки носили представители более низких слоев общества, а кепи, если не принимать в расчет сельской местности, были головным убором низов. Никто, за исключением немногих оригиналов, не ходил с непокрытой головой, как это в обычае у многих сегодняшних лондонцев.

Это был богатый и высокомерный город. По Гайд-парку проносились последние запряженные превосходными лошадьми четырехместные кареты с открывающимся верхом. Рядом с кучером сидели, скрестив руки на груди, ливрейные лакеи в треуголках, сюртуках и белых бриджах. На закате эпохи достатка и привилегий общество, в том смысле, в котором понимали это слово в георгианские времена, все еще существовало внутри величественных зданий восемнадцатого столетия и на площадях Вест-Энда.

Это был шикарный Лондон. В те годы, как, впрочем, и в любой другой период истории, можно было без труда опознать аристократа, родители которого были простолюдинами, или богача, который вырос в бедной семье. В городе было много людей, носивших монокль, ныне почти вышедший из употребления, но он выполнял исключительно декоративные функции. Таких людей восторженно называли «франтами» или «щеголями». Они являлись прямыми наследниками «красавчиков» и «денди» эпохи Георгов, «милашек», «модников», «цветочков», «фатов» и «коринфян» периода Регентства, а также «малых», «приятелей» и «сердцеедов» викторианской эпохи. Но их лебединой песней стала песенка «Гилберт-чудак не такой уж простак», спетая во время Первой мировой войны Нельсоном Кизом.

Этот появившийся в 1914 году «не-такой-уж-простак» положил конец длинному ряду всевозможных франтов. Ему суждено было пасть мученической смертью на проволочных заграждениях у Соммы. Он часто раздражал своих родственников и забавлял зевак, но при этом оставался джентльменом. Даже сейчас всем нам его так не хватает.

В те времена подобные причуды с большим или меньшим успехом повторяли представители всех слоев общества, за исключением рабочих, занимавшихся физическим трудом. В 1913 году представителя рабочего класса было так же легко отличить по одежде, как и члена палаты лордов. В ту эпоху землекоп еще не превратился в джентльмена с отбойным молотком. Тогда это был человек внушительной комплекции, в тяжелой байковой куртке и вельветовых брюках, износившихся на коленях. Как правило, он носил кашне или шейный платок и курил короткую глиняную трубку. Этот восхитительный типаж, который так часто встречался на улицах Лондона, теперь куда-то исчез. Уличный торговец был неотъемлемой частью любого рынка и обладал громким голосом, чувством юмора и иронией. В торжественных случаях он облачался в специальный костюм, расшитый сотнями жемчужных пуговиц, а его жена и дочь могли позволить себе появиться на улице в огромных шляпах, украшенных страусиными перьями. Мы и сейчас можем увидеть торговца, но теперь он выглядит точно так же, как все остальные.

Перед Первой мировой войной жители занятого кипучей деятельностью и уверенного в себе города получали жалованье серебряными и золотыми монетами. О банкнотах никто понятия не имел. Соверен, который на жаргоне кокни назывался «джимми-о'гоблин», был красивой, тяжелой монетой золотисто-красного цвета. Эти монеты внушали человеку такое чувство достатка и уверенности в своих финансовых возможностях, какое не способна внушить даже толстая пачка сегодняшних банкнот. На одной стороне монеты было изображение королевы Виктории или короля Эдуарда VII, а на другой — разящий дракона святой Георгий. И если тогда даже на пенни можно было купить целый список товаров, то уж соверена хватало надолго.

Кошельки никогда не пользовались популярностью в Англии, и я до сих пор отношусь с предубеждением к человеку, который, вытащив из кармана кошелек, осторожно извлекает из него несколько монет. Впрочем, я с гордостью вспоминаю тот маленький металлический кошелек, предназначенный для хранения соверенов, который мне подарили еще в юношеские годы. Лежавшие в нем монеты были плотно прижаты друг к другу, и для того, чтобы извлечь одну из них, нужно было надавить большим пальцем — тогда верхняя монета, выскользнув из своего гнезда, попадала в узкое пространство между большим и указательным пальцами, а та, что лежала под ней (если она там лежала), занимала место верхней.

Когда вы молоды, то видите окружающий мир в радужном свете, поэтому теперь мне трудно сказать, соответствовало ли то впечатление буйного веселья и всегда хорошего настроения, которое произвел на меня Лондон, реальной атмосфере тех дней — или же я смотрел на столицу сквозь розовые очки молодости. Огромное количество людей вело невероятно омерзительный, скотский образ жизни. В моей памяти проносятся образы нищих, которые часто спали прямо на набережной, и босоногих мальчишек. И все же на первый взгляд Лондон производил впечатление огромной, дружелюбно настроенной и веселой столицы. Впрочем, между богатыми и бедными, наделенными правами и бесправными лежала глубокая пропасть. Существовало огромное количество тех, кто только притворялся несчастным, но я полагаю, что тогда не было той зависти и злобы, которые являются характерной чертой периодов социальной напряженности.

Именно в то время, о котором я пишу, появился кинематограф, но на него тогда не обращали большого внимания. Первые фильмы показывали в импровизированных кинотеатрах, которые как я припоминаю, назывались биоскопами. За исключением Южно-Африканского Союза, это название уже повсюду вышло из употребления, там же большинство роскошных, оборудованных кондиционерами кинотеатров все еще называют этим архаичным словом. Насколько я помню, первые фильмы представляли собой отрывочные эпизоды путешествия на гондоле по Большому каналу в Венеции, но зрители с изумлением и восторгом наблюдали за тем, как на экране двигаются живые люди. Тогда никому бы и в голову не пришло, что всего через несколько лет эти движущиеся фотографии нанесут смертельный удар всемогущему мюзик-холлу. Кстати, я не вижу более существенных отличий между той эпохой и сегодняшним днем, чем отличия между посетителями мюзик-холлов и зрителями кинотеатров. Тогда после представления какого-нибудь мюзик-холла толпы возбужденных зрителей заполняли освещенные фонарями улицы Лондона. Они громко пели и свистели, пребывая в радостном настроении, которое было вызвано тем, что они увидели на сцене Весту Тилли, Мэри Ллойд, Малютку Титч, Джорджа Роби или Гарри Тейта. И совсем по-другому покидает кинотеатр толпа современных зрителей. Каждому из нас знакомо то виноватое выражение лиц, с которым они выходят на улицу. Такое впечатление, что они выходят из какого-то гигантского морга.

Я помню, что весной и зимой улицы Лондона чернели от обилия цилиндров, а летом белели от множества соломенных шляп. Я помню, как жарким летним днем 1914 года меня везли по Мэлл, а внизу колыхалось бескрайнее море соломенных шляп. Тогда я, как и тысячи других людей, выкрикивал здравицы королю Георгу V, потому что в тот день мы вступили в войну с Германией. Никто из нас не понимал, что богатому Лондону эпохи частного предпринимательства пришел конец.

Спустя четыре года я познакомился со своим третьим Лондоном.

Это был Лондон эпохи «долгого перемирия», Лондон в период между двумя большими войнами. В то время я был молодым романтиком. Продолжая удивляться тому, что мне удалось остаться в живых, я с волнением понимал, что зарабатываю себе на жизнь в городе, который, как мне казалось, является самым желанным и восхитительным местом на свете. Уж не знаю, считают ли сегодняшние молодые провинциалы Лондон городом неограниченных возможностей, но именно таким считал его я и многие другие молодые люди того времени. Мы возмещали собственное неумение и профессиональную непригодность уверенностью в том, что если только нам удастся попасть в Лондон, в этот волшебный, чарующий город, то все у нас будет хорошо и нам улыбнется удача точно так же, как она в свое время улыбнулась Дику Уиттингтону, Шекспиру, Гаррику, Сэмюелу Джонсону и многим другим бедным, но амбициозным провинциалам.

Я обнаружил, что этот Лондон не слишком отличается от того города, который я немного узнал перед войной. Впрочем, его колоссальная самоуверенность слегка пошатнулась и уже подули ветры перемен. Золотой соверен исчез, а цилиндры вышли из моды. Однако внешне Лондон все еще казался таким же веселым и дружелюбным, каким он был до войны. Старики говорили, что город стал другим и уже никогда не будет прежним, но кто же верит старикам? К тому же Лондон все еще располагал изрядной долей прежних богатств и утонченности. Во время так называемых «сезонов» перед известными всему городу зданиями, как и прежде, устанавливали полосатые тенты, многие летние вечера полнились звуками оркестровой музыки, слушателями которой становились толпы зевак, наблюдавших за прибытием гостей, приезжавших в автомобилях с личным шофером.

Это был Лондон Ллойд Джорджа, Бонара Лоу и Болдуина. Его обитателями были принц Уэльский, лорд Бивербрук, леди Кьюнард, Джордж Лэнсбери, Рамсей Макдональд, Майкл Арлен, Ноэл Кауард, лорд Лонсдейл, Марго Асквит, леди Астор, Филип Сноуден, мистер и миссис Сидней Вебб, Джеймс Барри, Джозеф Конрад, Джон Голсуорси, Бернард Шоу, Дин Индж и многие другие.

Я считал, что работать в таком городе — сплошное удовольствие. Но вскоре мне пришлось умерить свои восторги. Это случилось, когда я заглянул в глаза знакомого мне еще по армии человека, которым я в свое время восхищался. Он стоял на тротуаре и протягивал шляпу в надежде получить милостыню. Рядом стояли три его товарища по несчастью с музыкальными инструментами в руках. Он явно не был очарован магией Лондона. Несправедливости жизни, которые в прежние времена воспринимались как неизбежность, теперь стали особенно заметны. Помню, как затаившиеся в районе Трафальгарской площади конные полицейские, вытащив трости с вложенными в них клинками, бросились на огромную толпу демонстрантов. И все же жизнь состояла не только из забастовок и демонстраций, хотя, судя по статистическим данным о безработице того времени, подобные выступления должны были происходить гораздо чаще.

Рядовые лондонцы, как и в восемнадцатом столетии, проявляли трепетный интерес к поведению светских красавиц, которые пользовались всеобщей любовью. Теперь они проявляют такой же интерес к поведению киноактрис. Подобно толпе времен Георгов, которая собиралась, чтобы посмотреть на сестер Гэннинг, толпы тех дней собирались с искренним восхищением поглазеть на леди Диану Мэннерс или на красавицу Полу Геллибранд. Все еще можно было увидеть аристократов, и людям нравилось их разглядывать. Лорд Лонсдэйл, в сюртуке, с сигарой во рту и гарденией в петлице, был популярной фигурой в Олимпии. Тогда был заселен весь Итон-сквер, отдельные дома которого ныне опустели, а другие подверглись целому ряду перестроек и теперь разделены на квартиры. Были полностью заселены улицы и аллеи Белгрейвии и Мэйфера. На Пиккадилли все еще стоял старый Девоншир-хаус, который с мрачным упорством отгораживался своей длинной стеной от чуждой ему эпохи. Но наступил день, когда на эту стену забрались рабочие, которым было поручено его разрушить. Живописная Аделфи-террас выходила на Темзу, и я помню, что провел там, в старом доме Сэвидж-клуба, множество приятных вечеров.

Здание оперы Ковент-Гарден перед началом спектакля представляло собой незабываемое зрелище. Яркий свет заливал изысканную публику. В то время можно было без каких-либо затруднений отдать манишку в прачечную. Любой, кто сидел в партере и при этом был одет в пиджачный костюм, привлекал к себе внимание окружающих. А вздумай во время спектакля какой-нибудь взрослый зритель поедать мороженое с помощью картонной ложечки, этим он сразил бы наповал любого блюстителя нравов, который счел бы такое поведение чрезвычайно своеобразным. В те годы Бонд-стрит еще оставалась фешенебельной улицей. В Берлингтонском пассаже витал особый аромат самых дорогих французских духов.

В те годы лайнеры «Мавритания», «Гомерик» и «Аквитания» привозили в Лондон толпы богатых американцев, которые снимали шикарные номера в гостинице «Савой». Они брали напрокат «даймлеры» и путешествовали на них по Англии. Были и другие, не столь богатые американцы, которые носились в автомобилях по Лондону, а потом совершали стремительные турне по старинным английским городам и уезжали на континент, чтобы точно так же промчаться по Парижу. В период между двумя войнами Лондон стал одним из наиболее посещаемых туристами городов мира.

Это был легкомысленный, крикливый Лондон, но я почти уверен в том, что подсознательно люди уже тогда понимали, что новая война не за горами. И это, несомненно, был Лондон, в котором большую роль играли деньги. Каждое утро с вокзала Виктория отправлялся в путь Континентальный экспресс, который позже стали именовать «Золотой стрелой». Переправившись на пароме в Европу, он вместе с «Голубым поездом» доставлял пассажиров из Лондона на юг Франции.

В ту пору чувства нации фокусировались на могиле Неизвестного солдата в Вестминстерском аббатстве и на Кенотафе на Уайтхолл-стрит. В течение многих лет, фактически вплоть до самого начала следующей бойни, всякий, кто, проходя мимо Кенотафа, не обнажал с благоговейным трепетом голову, рисковал оказаться без шляпы, сорванной возмущенным встречным. И даже будучи единственным пассажиром такси, человек снимал головной убор, когда машина, в которой он сидел, проезжала мимо Кенотафа.

Двадцатые годы плавно перешли в тридцатые. Именно тогда началась пока еще мирная конфронтация сторон, которая закончилась воскресным сентябрьским днем 1939 года, когда мистер Невилл Чемберлен усталым голосом объявил, что мы снова вступили в войну.

И вот теперь, спустя годы, я смотрю на свой Лондон в его четвертом обличье.

Современный Лондон — город послевоенных руин и людей, которые ходят без головных уборов. Его общеизвестный шарм несколько потускнел, но, смею вас заверить, он все еще присутствует. Омнибус вез меня к банку через этот новый Лондон. Проехав по Стрэнду до Темпл-Бара, мы пересекли невидимую границу и попали в Сити. На вершине Ладгейт-Хилл, как всегда, тускло блеснул большой черный купол. О этот восхитительный блеск Лондона! Впрочем, этим блеском были отмечены и лица лондонцев, которые я с интересом разглядывал. Эти люди явно отличались от тех, что смеялись и улыбались в межвоенные годы. Они стали мрачнее и печальнее и больше не были той пестрой толпой, которая прежде создавала облик лондонских улиц. Все они походили друг на друга. Теперь было невозможно отличить лорда от землекопа, бедняка от богача. На первый взгляд, в современном Лондоне не сохранилось деления на классы — точнее говоря, все его жители выглядели как представители беднейшей части среднего класса. Для Лондона всегда была характерна утонченность или, как говорили в восемнадцатом столетии, хороший тон. Теперь же это качество напрочь отсутствует. Впервые в жизни Лондон напоминал мне провинциальный город.

Глядя на лица прохожих, я с трепетом подумал о том, что это лица тех мужчин и женщин, мужество которых неуклонно возрастало на всем протяжении битвы за Англию. Они были начальниками отрядов ПВО, наблюдателями и пожарными. Некоторые из них пережили две войны. В газетах, которые они несли, говорилось о возможности третьей мировой. Вероятно, поэтому лишь немногие из них улыбались.

— Банк! — объявил кондуктор.

И я оказался в самом сердце Лондона.

5

В древние времена под теми участками земли, где теперь стоят Английский банк и дом лорда-мэра, текла река, в которую впадали ручьи, бравшие начало в северо-восточной части нынешнего Лондона. Эта река называлась Уолбрук. Она была широкой и полноводной и разделяла Лондон на две части. Ее русло проходило вдоль неглубокой лощины, лежавшей между двумя холмами, на одном из которых теперь стоит собор Святого Павла, а на другом рынок Лиденхолл-маркет.

Именно на берегах этой реки строился самый первый Лондон. Поэтому, будь я экскурсоводом, я бы обязательно отправился в Английский банк и сказал бы своим экскурсантам следующее: «Вы находитесь примерно в двадцати футах над старым Уолбруком, на берегах которого был построен первый, еще римский Лондон. Давайте начнем нашу экскурсию с этого места».

Когда после Первой мировой войны я приехал в Лондон, чтобы зарабатывать себе на жизнь, я был просто ошеломлен размерами столицы. Меня изумляло то обстоятельство, что здесь обитали миллионы людей, с которыми мне приходилось каждый день сталкиваться. Не менее ошеломляющее впечатление производило и раскинувшееся на многие мили море дымовых труб. Казалось совершенно невероятным, чтобы человек сумел найти дорогу в этом ужасающем лабиринте.

Меня постоянно будоражила мысль, что это огромное средоточие людей в одном месте должно иметь некую отправную точку. Впрочем, в голове не укладывалось, что когда-то здесь совсем не было людей. Взобравшись на купол собора Святого Павла или наблюдая, как во время прилива под мостами снуют буксиры, я всякий раз пытался себе представить, какой была эта местность до того, как человек предъявил на нее свои притязания.

Доводилось ли древним бриттам, рыбачившим на сплетенных из ивняка и обтянутых кожей лодках, забрасывать сети в Темзу? Приходилось ли им жечь костры из дубовых веток, чтобы приготовить пойманную рыбу, на том самом месте, где сейчас стоит собор Святого Павла? Удавалось ли кочевым племенам найти дорогу среди тропинок, которые впоследствии превратились в Уотлинг-стрит и Эрмайн-стрит? Посчастливилось ли им еще до наступления темноты найти на берегах Темзы какую-либо возвышенность и, разбив на ней лагерь, заснуть, не ведая того, что они спят на земле, которая останется многонаселенной в течение долгих столетий?

Я провел множество выходных, прогуливаясь по улицам Сити и пытаясь вообразить (это было невероятно сложно), как выглядела данная местность, когда тут не было ничего, кроме речных перекатов, сновавших над болотами птиц и плескавшегося в воде лосося. Музеи немногим сумели мне помочь. В них оказалось столь мало реликтов доисторического Лондона, а последние были столь невзрачны на вид, что вскоре я отказался от этой затеи и мысленно отправился в более близкие по времени эпохи, первой из которых стала эпоха римского Лондона.

И вот здесь мне действительно повезло. В то время я познакомился с замечательным человеком, ныне покойным Дж. Ф. Лоуренсом. Он, как и любой человек, родившийся в девятнадцатом столетии, имел очаровательную привычку быть точным в мелочах и потому называл себя антикваром. Всякий раз, когда я слышу, как люди обвиняют Диккенса в том, что он утрировал характеры своих персонажей, я вспоминаю Лоуренса, которого работавшие с ним в Сити землекопы называли не иначе как «Каменный Джек». Он был под стать персонажам Диккенса. Внешне Лоуренс весьма напоминал добродушную лягушку. Это был коренастый человек небольшого роста, имевший привычку пыхтеть и надувать щеки во время разговора. Обычно он носил рубашку из голубой саржи с жестким белым воротничком и черный галстук. Его глаза весело поблескивали за стеклами очков в стальной оправе. У него были седые волосы и усы и розовое, как у младенца, лицо. Его донимала астма, при этом он питал пристрастие к крепким тонким сигарам с обрезанными концами, что отнюдь не улучшало состояние его здоровья. Курение этих отвратительных маленьких петард всегда заканчивалось приступами кашля, но, придя в себя, он весьма элегантно продолжал беседу, причем делал это с таким видом, словно ничего не случилось.

Лоуренс считал прошлое более реальным и неизмеримо более интересным, нежели настоящее. Он проникал в прошлое почти как ясновидец. Бывало, он брал в руку римскую сандалию (кожа, из которой она была сделана, каким-то чудом уцелела в лондонской глине), прикрывал глаза и, склонив голову набок, начинал рассказывать о мастере, который когда-то ее сделал, о лавке, в которой ее продали, о римлянине, который купил эту сандалию, и об улицах давно исчезнувшего Лондона, по которым ступали ее подошвы. И хотя сигара несколько нарушала дикцию, рассказ создавал живую, наполненную яркими цветами картину давно минувшей жизни. Я никогда не встречал человека, который относился бы к прошлому с такой любовью. Думаю, было бы вполне естественно, стань Лоуренс в преклонные годы спиритуалистом и найди он, вступив в еще более тесный контакт с минувшими эпохами, общий язык с их обитателями.

В районе Вест-Хилл, что в Уондзуорте, Лоуренс держал один из самых необычных магазинчиков в Лондоне. Теперь это прачечная или что-то вроде того, и, проходя мимо, я каждый раз испытываю щемящее чувство, вызванное воспоминаниями о нескольких счастливейших в моей жизни субботних вечерах. Жил Лоуренс в верхней части города вместе с женой и дочерью, которая, насколько я помню, была медиумом. Над дверью магазинчика покачивалась закрепленная на кронштейне вывеска — знак «Ка» из древнеегипетской гробницы. Годами этот знак подвергался воздействию ветров и дождей, очищавших его от всего лишнего, пока наружу не выступило дерево, из которого он был сделан. Витрину заполняли кремневые наконечники для стрел, каменные топоры, египетские, греческие и римские древности, некоторые лишь в виде отдельных фрагментов. Все они не представляли большой ценности, поскольку среди посетителей магазинчика Лоуренса не было миллионеров. Его завсегдатаями были школьники, бедные студенты и заведующие школьными музеями. Но предметы, выставленные на витрине, являлись не более чем бледным отражением того, что хранилось внутри магазина. Едва переступив порог, вы понимали, что некий шквал времени обрушился на маленькую комнатку, расположенную в Уондзуорте. Глаза разбегались от обилия древностей из Ниневии, Вавилона, Фив, с островов Эгейского моря, Кипра, Крита, из Рима и Византии. В чаше с раствором можно было обнаружить почерневшую кисть мумии, а коробка из-под сигар была доверху заполнена серебряными денариями или коптскими украшениями, найденными в песчаных барханах Ахмима.

Сам Лоуренс бывал в магазине только по субботам, во второй половине дня. До самого вечера он стоял за прилавком с неизменной сигарой во рту. На то были особые причины. В течение недели ему приходилось выполнять определенные обязанности в Лондонском музее, равно как и в Ланкастерском и Сент-Джеймском дворцах, а делом его жизни были постоянные визиты в те районы Сити, где сносили дома. Там он заводил знакомства с рабочими, которые по субботам приносили ему все, что находили во время под обломками и в котлованах. Благодаря ему кое-кто из этих людей (а он знал их всех) познакомился с основами археологии. В двадцатые годы в Сити сносили и реконструировали огромное количество зданий, и фундаменты новых бетонных офисов углублялись в римский культурный слой в лондонском глиноземе. Лоуренс понимал, что надо пользоваться этой последней возможностью, чтобы спасти древности, которые, быть может, все еще таятся под землей.

Руководство музея Гилдхолла (лондонской ратуши), на территорию которого он постоянно вторгался, считало Лоуренса зловредным пиратом и во множестве подавало на него гневные жалобы. Полагаю, официальные представители Лондонского музея либо открещивались от Лоуренса, либо, когда откреститься не получалось, применяли к нему чисто формальные меры воздействия. Так или иначе, Лоуренс оставался непоколебим и многие годы продолжал заниматься своим незаконным промыслом. Он высматривал и выведывал, что происходит на стройплощадках, перешептывался с землекопами, продолжал заключать тайные сделки, укрываясь от любопытных взглядов за рекламными щитами или уединяясь с клиентами в пабах Сити. Все это приводило к тому, что по субботам в Уондзуорт тянулись целые процессии: рабочие несли загадочные предметы, бережно завернутые в перепачканные носовые платки.

Именно таким необычным способом собиралась выставленная в Лондонском музее великолепная коллекция изделий римской эпохи. Потребовались долгие годы и невероятное терпение, чтобы все это собрать. Порой Лоуренс получал сотню античных керамических поделок, порой — считанные единицы, но чаще всего проходили недели, прежде чем кто-либо из знакомых приносил ему фрагмент какого-нибудь изделия. Лоуренс знал наизусть историю каждого предмета или фрагмента. Содержимое его шкафов напоминало коллекцию незавершенных головоломок. Лишь достигнув глинозема и не найдя в нем обломков конкретной глиняной вещицы, он отказывался от идеи полностью восстановить данное изделие и только тогда замазывал отсутствующие фрагменты пчелиным воском и покрывал изделие красной охрой.

Бессчетное количество раз я оказывался свидетелем того, как приходившие в магазинчик землекопы протягивали через прилавок свои сокровища. «Это вам сгодится, начальник?» — хриплыми голосами спрашивали они Лоуренса. Я видел, как из завязанных узелком носовых платков извлекались римские булавки, зеркала, монеты, кожа, средневековая керамика, реликвии тюдоровской эпохи и вообще самые разнообразные предметы, которые невесть сколько лет пролежали в древних слоях почвы. Я был у Лоуренса в тот день, когда два землекопа принесли тяжелый кусок глины, который обнаружили под каким-то зданием в районе Чипсайд. Эта находка была похожа на футбольный мяч; рабочие сказали, что там осталось еще много таких штуковин. Поковыряв палочкой глину, мы наткнулись на некий предмет, тускло отливавший золотом. Когда землекопы ушли, мы отнесли находку в ванную, чтобы обмыть. Из глины выпали жемчужные серьги и подвески, а также и другие драгоценности, многие со следами повреждений. Так была открыта знаменитая коллекция Тюдоров, которая ныне занимает целый зал в Лондонском музее.

Я уверен, что Лоуренс заявил об этой ценной находке и в награду получил значительную сумму денег; думаю, что ему выдали за нее тысячу фунтов. Я хорошо помню, что он вручил каждому из пораженных землекопов по сотне фунтов. Потом он рассказывал мне, что эти ребята куда-то исчезли и появились вновь лишь через несколько месяцев.

Секрет его популярности среди землекопов заключался в том, что он был к ним добр и честен и они никогда не уходили от него с пустыми руками. Даже если они приносили ему что-нибудь совершенно бесполезное, он всегда вознаграждал их суммой, достаточной хотя бы для пинты пива. Я восхищался его добротой. Для него не было большего удовольствия, чем побеседовать со школьником, который интересуется прошлым. Сколько раз я видел, как такой вот паренек, зайдя в магазин, любовно поглаживал какую-либо старинную вещицу, не имея возможности ее приобрести.

«Бери, паренек, — предлагал Лоуренс. — Я хочу, чтобы она стала твоей. Сколько у тебя есть? Три пенса? Вот и давай их сюда».

Этот замечательный человек даровал мне право изучать вместе с ним Лондон минувших эпох, слушать его, учиться у него, восторгаться его энтузиазмом и его знаниями. Когда в тихий воскресный день мы с ним прогуливались по улицам, прилегающим к Темзе, для нас обоих эта река преображалась и оживала. Мы наблюдали за проплывающими по ней галерами и триремами, видели людей, которые выгружали вино и оливковое масло. Мы осматривали партию сандалий для легионеров, выгруженную на причалы неподалеку от Биллингсгейта. Позади нас лежал не сегодняшний Лондон, а украшенный красной черепицей город, который стоял здесь примерно две тысячи лет назад. Этот Лондон имел прямоугольную планировку. Через центральную часть этого прямоугольника протекал широкий Уолбрук, на противоположных берегах которого возвышались два холма. На одном из них стоял форум, а на другом… впрочем, другой холм не получил пока даже имени.

6

Стоя на ступенях Королевской биржи, я наблюдал за потоком подъезжавших к банку омнибусов и пытался, как часто бывало, мысленно увидеть момент рождения Лондона.

В те годы, когда я увлекался коллекционированием монет, на лондонских аукционах еще можно было приобрести золотую монету, отчеканенную императором Клавдием в 44 году н. э., дабы ознаменовать включение Британии в границы Римской империи. На монете была изображена голова императора и триумфальная арка, над которой красовалась надпись «De Britt.». Мне всегда очень нравилась эта монета. Когда я к ней прикасался, мне казалось, что я прикасаюсь к истокам нашей истории.

Причины вторжения римлян в Британию вполне очевидны. Не подчинив этот маленький остров недалеко от берегов Галлии, они не могли считать завершенным покорение самой друидической Галлии. Ведь недовольным галлам не составляло труда укрыться в Британии, а из священных рощ острова Англси возмутители спокойствия могли преспокойно проникать на континент. Для вторжения имелись также экономические и даже личные мотивы — известно, что Клавдий хотел утвердиться в Риме, добившись военного триумфа и тем самым завоевав признание римского народа.

В качестве экспедиционных сил он выбрал три рейнских легиона: Второй легион Августа из Страсбурга, Четырнадцатый легион Гемина из Майнца и Двадцатый легион Валерия Виктрикс из Кельна, а из дунайской провинции Паннония вдобавок отозвал Девятый легион Гиспана. Вероятно, общая численность этих сил вместе со вспомогательными отрядами составляла около сорока тысяч человек. Когда войска узнали, что им предстоит отправиться в Британию, легионеры взбунтовались — их страшил поход за пределы известного мира. Но воинов удалось успокоить. Начать вторжение планировалось осенью 43 года н. э.

Поскольку распятие Иисуса Христа произошло между 29 и 33 годами н. э., вторжение Клавдия в Британию и основание Лондона имели место примерно десять лет спустя после событий, описанных в Евангелиях. Как это ни странно, стоя у Английского банка и наблюдая за потоком омнибусов, я поймал себя на мысли, что некоторые из римских легионеров, отмечавших колышками первые границы Лондона, могли служить вместе с легионерами Двенадцатого легиона в Иерусалиме. Может быть, они даже стояли в оцеплении вокруг Распятия.

Возникновение Лондона относится ко времени святого Павла, который только начинал свою миссионерскую деятельность, когда был основан этот маленький пограничный пост и порт на рубежах Римской империи. Святой Петр был еще жив, как и, скорее всего, Пилат. Хотя славный век Августа, период великого расцвета римской литературы, уже миновал, находились старики, помнившие Вергилия и Горация, а люди не столь преклонного возраста вспоминали Овидия, Тита Ливия и Страбона. В год вторжения в Британию отправился в изгнание Сенека.

В соответствии с инструкциями, которыми император снабдил своего полководца, тому надлежало заставить бриттов принять бой, но не вступать с ними в решающую битву. Вместо этого следовало отправить в Рим донесение, получив которое Клавдий сам поспешит в Британию, чтобы лично присутствовать при сражении и таким образом получить право стать триумфатором. Операция осуществлялась по плану. Легионы дважды вступали в бой, один раз у Медуэя, а второй — у Темзы, неподалеку от брода Лин-дин, местонахождение которого неизвестно. После этого гонцы помчались по дорогам Европы, чтобы призвать императора в Британию. И Клавдий не замедлил прибыть. Судя по всему, английская земля впервые увидела столь пышную церемонию. Императора сопровождали преторианская когорта, фаланга боевых слонов и великолепная свита. Вся эта блестящая кавалькада морем отправилась в Марсель, затем пересекла Францию, по суше и по рекам, и через три месяца прибыла в Булонь. Высадившись в Британии, император и его роскошная свита двинулись на север через Кент и соединились с главными силами неподалеку от Колчестера, столицы варварского царька Каратака. Дело было в шляпе, как выразились бы военные более поздних эпох, и императору оставалось лишь отдать приказ о наступлении.

Легионы вступили в битву и сражались столь решительно, что римлянам подчинились все племена юго-восточной Британии, а племена Эссекса и Сассекса присягнули на верность императору, чтобы охранить свои земли от пожаров и грабежей. Считается, что Клавдий провел в Британии всего лишь шестнадцать дней, по истечении которых он с преторианской гвардией и слонами поспешил в Рим, чтобы насладиться триумфом, который так себе хитроумно подготовил.

Крайне интересно было бы узнать, как именно провел Клавдий те шестнадцать дней, в течение которых он оставался в Британии. Так и видишь, как он, в непривычном для Британии той эпохи золоченом нагруднике римского полководца, осматривает место, где впоследствии вырастет Лондон. Как он задает вежливые вопросы, подобающие царственной персоне, и как офицеры его штаба разворачивают планы первых улиц Лондона, поясняя, что форум должен стоять на холме напротив и что гавань будет там, где срубают ивняк. Весьма заманчиво вообразить, как переходят Темзу вброд боевые слоны с погонщиками-индусами, сидящими в сплетенных из прутьев башенках на спинах животных. А ведь это были первые слоны, которых увидели в этой стране! И наконец, есть все основания полагать, что прославленные воины, сопровождавшие императора, просто не могли не отпраздновать победу пирушкой.

Это допущение ничуть не противоречит исторической истине — ведь Клавдий был известным гурманом, а появление императора в Британии совпало по времени с началом сезона сбора грибов и устриц. А если так, то пирушку наверняка организовали внутри оборонительного периметра, то есть там, где вскоре появился Лондон. С каким удивлением, должно быть, смотрел какой-нибудь местный рыбак или бродивший по заболоченным берегам Темзы охотник на императорский шатер и развевавшиеся вокруг штандарты легионов! Он и не подозревал, что наступит день и здесь появится великий собор, посвященный человеку, бродящему по дорогам Малой Азии и проповедующему учение Иисуса Христа. Мы не можем сказать точно, где именно был установлен императорский шатер — в Лондоне или в Колчестере, но нам доподлинно известно, что на пир были приглашены два гостя; обоим впоследствии суждено было облачиться в императорский пурпур. Один гость — командир Второго легиона Веспасиан, другой — его сын Тит.

Удивительное стечение обстоятельств, не правда ли? В тот день впервые соединились судьбы Британии и Святой Земли; почти тридцать лет спустя Тит будет вести войну в Иудее и осуществит пророчество Христа, который говорил, что Иерусалим падет от рук язычников. Именно Тит руководил осадой города; когда тот пал, император приказал снести стены Храма и превратил Иерусалим в руины.

Нам, знающим их последующую судьбу, несложно представить себе, как эти два будущих императора скачут по лугам и рощам Британии и одобрительно прислушиваются к визгу пил и стуку молотков, доносящимся с того самого места, откуда начался Лондон.

7

Лондон, иначе Лондиний, оставался римским городом почти четыреста лет. Этот промежуток времени столь же огромен, как и тот, который отделяет нас от эпохи королевы Елизаветы. На берегах Темзы появлялись на свет поколения римлян и романизированных бриттов. Накапливались семейные предания. Приблизительно каждые пятьдесят лет старики непременно сообщали, что уже не узнают в этом городе Лондиний их юности. «Мальцом, помню, это был совсем другой город. Эх, Марк, вот когда я ухаживал за твоей матерью, можно было на пальцах сосчитать корабли в Биллингсгейте, а теперь посмотри-ка, сколько их! Лондиний становится слишком большим. Теперь молодежь лишена хороших манер. Лондонские девушки подурнели. Знаешь, Марк, в них нет ни изящества, ни женственности. А что до новых храмов… ну разумеется, никто теперь не умеет строить. Это развращенное искусство…»

Все это время в Лондоне не прекращалась будничная деятельность — погрузка и разгрузка судов. Приходившие в порт галеры и торговые суда из Галлии и Италии, помимо прочего, привозили рассказы об огромном и опасном мире, который лежал за морем.

Доведись нам узнать оставшуюся неизвестной историю этих четырех столетий, она, несомненно, произвела бы на нас огромное впечатление. Должно быть, в Лондиний прибывали тысячи гостей. В местных архивах наверняка хранились официальные документы, а секретари имперского «министерства иностранных дел» тщательно записывали подробности путешествий царственных особ. Увы, до наших дней не сохранилось ни единой строчки, которая передала бы нам впечатления человека, собственными глазами видевшего тот, самый первый Лондон, поведала бы о том, как выглядел этот город, какой была планировка его зданий и чем он жил.

Должно быть, Лондиний неоднократно перестраивался, но основные его черты не подвергались изменениям. Считается, что такими сооружениями были деревянный мост через Темзу, неподалеку от того места, где теперь находится Лондонский мост, мощная стена, которая опоясывала город и время постройки которой нам неизвестно, гавань, находившаяся там, где ныне расположен лондонский порт, и сердце римского Лондона — форум, развалины которого обнаружены примерно в двадцати футах под Лиденхолл-маркет. В городе имелись общественные бани, арены и амфитеатры, но никто не знает, где именно они находились.

Лондон всегда был торговым городом, и потому в нем изначально существовало множество постоялых дворов и гостиниц. Помню, когда несколько лет назад я побывал в Геркулануме, там велись раскопки гостиницы, лежавшей под слоем вулканического пепла. Это здание с балконом стояло на главной улице города. Многие лондонские гостиницы римской эпохи несомненно были похожи на это здание. Постояльцы выходили на балконы и любовались улицами, которые порой были заполнены странного вида людьми, прибывшими с отдаленных границ Империи — ведь области, прилегавшие к Римскому валу, который отделял Британию от пиктов и скоттов, были населены представителями самых разных племен. Вероятно, через Лондон на север шли римские войска с их непривычного вида снаряжением, и лондонцы того времени воочию наблюдали наружность, вооружение и повадки самых экзотических подразделений имперской армии. Они видели батавиев и тунгров, галлов и конных скифских лучников, испанцев и фракийцев, далматинцев и астурийцев, хамитских лучников и балеарских пращников — все в диковинных национальных одеяниях, как и похожие на варваров кавалеристы, и прислуга метательных машин, что волокла на север огромные катапульты, стрелявшие камнями на сотни ярдов.

Все эти непривычного вида люди прибывали в Британию со своими верованиями и своими богами. Неизвестно, сколько было храмов в Лондинии, но мы точно знаем, что в нем имелся храм египетской богини Исиды. Столетия назад кто-то нацарапал на стоявшей рядом с храмом Исиды амфоре три слова: «ad fanem Isidis». Впоследствии эта амфора была найдена в районе Саутуорка и теперь выставлена в Лондонском музее. В голове не укладывается, что здесь, в Саутуорке, некогда раскачивались в трансе египетские жрицы, а группа служителей божества вроде той, что описана Апулеем в «Золотом осле», бродила по улицам Лондона в поисках желающих разделить их веру и приглашала лондонцев принять участие в своих таинственных обрядах.

Считается, что до того, как Лондон принял христианство, доминирующей в городе религией был культ богини охоты Дианы. Некогда широко бытовало мнение, что храм Дианы стоял на месте собора Святого Павла. В качестве доказательства часто приводят сообщение Кэмдена о странной церемонии, которая проводилась в соборе Святого Павла в древние времена. Голову оленя водружали на острие копья и под звуки горнов проносили вокруг церкви, а затем вручали священникам, одеяния которые украшали гирлянды цветов.

В римском Лондоне несомненно было много красивых зданий; наверное, особенно много их было на берегах Уолбрука, вода которого питала фонтаны атриумов. В одном из таких домов, руины которого были обнаружены в Баклерсберри, имелась выходившая на реку небольшая веранда. Стоя неподалеку от Английского банка, трудно мысленно перенестись в то время, когда отсюда открывался красивый вид на реку, с ее заросшими ивой и ольхой берегами, на которых стояли квадратные дома с красночерепичными крышами.

В примыкавших к этим домам садах росли цветы и фруктовые деревья.

Под нынешним Лондоном, на глубине от пятнадцати до двадцати футов, находят прекрасные мозаичные полы. Под этими полами находились камеры с горячим воздухом, который нагревался с помощью дровяных печей. По выходившим из этих камер воздуховодам потоки горячего воздуха равномерно распределялись по комнатам. Так что зимой жители римского Лондиния наслаждались теплом.

Однако наиболее значительным памятником, оставшимся от четырех столетий римского правления, является Лондонская стена, значение которой невозможно переоценить. Она огораживала территорию площадью в квадратную милю. Это мощное сооружение с воротами, бастионами, зубцами и башнями уцелело по сей день, как над поверхностью земли, так и под ней. Фундамент Лондонской стены (точнее, городской стены Лондиния) настолько основателен, что археологам и строителям, когда возникает необходимость разобрать ее фрагмент, приходится пользоваться специальными приспособлениями. Образно говоря, эта римская стена на века «заморозила» размеры Лондона и навсегда установила границы той территории площадью в квадратную милю, которая ныне зовется лондонским Сити.

Хотя Лондонская стена ремонтировалась и укреплялась, ее местоположение никогда не менялось, и она остается на том же месте, где ее когда-то возвели римляне. Вплоть до эпохи правления королевы Елизаветы каждый приближавшийся к Лондону путешественник видел город, окруженный стеной. Шесть ворот этой стены (Олдгейт, Бишопсгейт, Мургейт, Крипплгейт, Олдерсгейт и Ладгейт) закрывались на ночь, и только в годы правления Георга III они стали мешать движению городского транспорта. В связи с этим их демонтировали и продали. Тем не менее их имена сохранились до сегодняшнего дня, но только в виде названий остановок, указанных на маршрутных табличках омнибусов, которые колесят по всему городу. Таким образом, Сити — квадратная миля, которую около двух тысяч лет назад римляне обнесли стеной. Это зародыш, из которого выросло грандиозное образование, получившее название Лондонского графства, а затем развилась еще более обширная структура — Большой Лондон. Сегодня крохотный Сити окружает невидимая стена, строительство которой в свое время потребовало невероятного количества кирпичей и раствора.

«Квадратная миля» является уникальным пережитком. В Англии нет другого такого места, которое имело бы столь явное сходство с городом-государством античности. Она управляется не советом Лондонского графства, а главой собственного муниципалитета — лордом-мэром Лондона, «королем Квадратной мили». Структура его государства повторяет структуру средневекового баронства. Функции правительства в Сити осуществляет совет общин, который собирается в Гилдхолле. Полиция Сити — независимая организация. Ее сотрудники носят шлемы, слегка отличающиеся от шлемов прочих лондонских полисменов, к тому же на рукавах у них красные, а не синие нашивки. Формально обычный лондонский полисмен не имеет права производить арест в пределах Сити, то же самое относится и к полисмену Сити, оказавшемуся за пределами своей территории. Но мне кажется, что такого рода вопросы решаются по взаимной договоренности. Подобными методами старинный Сити пытается сохранить собственное достоинство и независимость.

Возможно, одной из наиболее значительных традиций, которые можно рассматривать как отражение былого могущества Лондона, является древний обычай, согласно которому король, прежде чем посетить Сити, должен остановиться у границы и попросить у лорда-мэра разрешения войти на подвластную последнему территорию. На самом деле смысл этой церемонии заключается в следующем. Каждый раз, когда монарх направляется в Сити, его карету или автомобиль останавливают у Темпл-Бара, где проходит западная граница Сити и где монарха ожидают лорд-мэр с шерифами, оруженосцем и жезлоносцем, а также маршалом Сити. Лорд-мэр выходит вперед и протягивает королю свой меч — меч Сити. Прикоснувшись к мечу, монарх возвращает оружие лорду-мэру, после чего его экипаж въезжает в Сити. Эта короткая церемония, несомненно, демонстрирует покорность Сити и одновременно — самостоятельность городского центра. В старину перед королем открывались ворота, которые теперь уже не существуют. Эта церемония выглядела более естественно, когда еще стоял Темпл-Бар. Тогда ворота перед приездом монарха запирались, королевский герольд стучал в них и просил разрешения войти.

Этот странный обычай хорошо иллюстрирует статус Лондона, который признавался всеми английскими королями, начиная с Вильгельма Завоевателя, за исключением Карла I. Многие из обрушившихся на этого правителя несчастий объясняются тем, что он никогда не понимал характера Сити. Статус Сити был настолько заметным явлением, что такой писатель, как Лоуренс Гомм, даже выдвинул теорию, согласно которой муниципальные привилегии и традиции берут начало в римском Лондоне. Когда после ухода легионов Англия погрузилась в эпоху «темных веков» и стала добычей пиратствовавших данов и саксов, в стенах Лондона по-прежнему существовало романизированное сообщество, которое ревностно хранило традиции главного города имперской провинции. У этой точки зрения есть множество оппонентов, которые считают, что в период с 410 года н. э., когда легионы покинули Британию, и по 886 год, когда Лондон упоминается в хрониках уже как город саксов, он представлял собой безлюдное, покинутое жителями место и все связи Лондона с Римом были разорваны.

Однако не вызывает никаких сомнений тот факт, что планировка и размеры лондонского Сити полностью соответствуют римским стандартам. Впрочем, теперь уже не увидишь тот Сити, который некогда возвышался на Ладгейт-Хилл и был окружен городской стеной. Однако, как упоминалось выше, эта стена сохранилась. Чтобы рассмотреть руины этого некогда могучего кольца, нужно спуститься в подвал какого-нибудь склада или посетить такие места, как Олл-Хеллоус-он-зе-Уолл, церковь Сент-Джайлс или Крипплгейт, где величественную реликвию римской эпохи можно наблюдать при свете дня.

8

В Лондоне есть по меньшей мере четыре архитектурных ансамбля, узнаваемых в любом уголке мира. Один из них — комплекс зданий в составе Английского банка, Королевской биржи и дома лорда-мэра. Остальные — это, во-первых, Трафальгарская площадь, Национальная галерея и церковь Святого Мартина-в-полях; во-вторых, Вестминстерское аббатство и здание парламента; наконец, в-третьих, Тауэрский мост и сам Тауэр.

Когда я поднялся по ступеням на крыльцо Королевской биржи, сторож как раз отпирал двери, и я впервые за много лет вошел в это ныне пустующее здание. Должно быть, многие из приезжих, зная, что в Лондоне есть Королевская биржа, едут в Сити с мыслью, что с минуты на минуту увидят признаки грандиозной коммерческой деятельности: снующих повсюду брокеров, тайно совещающихся дельцов, суетящихся посыльных, услышат звон телефонов и дребезжание телетайпов. Внушительный вид викторианского портика, величественно возвышающегося над потоком омнибусов, только усиливает их надежды. Но англичане странные люди. Здесь, в самом сердце великого Сити и на одном из самых дорогостоящих в мире участков земли, они тратят деньги на содержание огромного храма, в котором не заключается никаких сделок, если не считать обмена бутерброда с сыром на бутерброд с тушенкой, совершаемого парочкой приступивших к завтраку рассыльных.

Первая Королевская биржа, построенная во времена Елизаветы, представляла собой здание, на которое стоило посмотреть; то же самое можно сказать и о второй бирже, разорившейся в тревожном 1838 году, после того как по городу поползли слухи, что эта биржа никому не приносит удачи. Такие слухи оказали бы негативное влияние на любую биржу. Сегодня это здание представляет интерес постольку, поскольку на ней установлен «кузнечик» сэра Томаса Гришэма. Этот флюгер — реликвия, оставшаяся от елизаветинской биржи. Другой реликвией того здания считается турецкий точильный камень. Однако ничего более занимательного я так и не обнаружил.

Брокеры, которые раньше приходили сюда тысячами, теперь встречаются в других местах. Поэтому отпала столь насущная во времена Елизаветы необходимость в здании, где могли бы встречаться коммерсанты.

Некоторое количество туристов ежедневно посещает Королевскую биржу. Разочарованные, они апатично бродят по зданию, рассматривая исторические фрески, и при этом не могут отделаться от ощущения, что здесь скрыто нечто большее, чем им показывают. Я последовал за каким-то серьезного вида американцем в надежде услышать вопрос, который он раньше или позже задаст служителям. Он старательно разглядывал фрески — «Финикийцы ведут торг с древними бриттами», «Альфред Великий восстанавливает стены Сити» и так далее, пока, наконец, не обнаружил рядом с собой одного из служителей.

— Скажите, что здесь происходит в наши дни? — спросил он вежливым шепотом.

— Ничего, сэр, — последовал быстрый, не допускающий сомнений ответ.

— Понятно, большое спасибо, — пробормотал американец и удалился.

Я уже упоминал о тех преобразованиях, которые, начиная с римской эпохи и Средних веков, претерпел участок местности, прилегающий к Английскому банку. Но и в более поздние времена этот участок подвергался не менее значительным изменениям. Так, на нем были возведены три знаменитых здания этого архитектурного ансамбля. В ходе строительства снесли рынок и две церкви. Во время возведения здания Королевской биржи была снесена церковь постройки Кристофера Рена, посвященная святому Бенету Финку. Мистер Финк, житель Лондона, некогда реконструировал церковь и в награду, по-видимому, был канонизирован! (Еще более странное название было у ныне не существующей церкви Святой Маргариты Моисея). Когда строилось здание Английского банка, пострадала церковь Святого Кристофера-ле-Стокса, а садик Гарден-корт, вид на который открывается из вестибюля банка, был тогда церковным кладбищем.

Английский банк представляется мне наиболее роскошным, выдержанным в имперских традициях зданием среди всех прочих центров коммерческой жизни Лондона. Не считаясь с расходами, сэр Герберт Бейкер, построивший комплекс Union Buildings в Претории, дворец Южной Африки и многие другие изящные здания во всем мире, успешно внес свои коррективы в здание Английского банка, не нарушив при этом антураж цокольного этажа, этого замечательного творения сэра Джона Соуна, которое согласно архитектурной традиции не имеет окон. Сэру Герберту и его помощнику представилась хорошая возможность выказать любовь к символике. То там, то здесь чувствуется мягкий юмор, как, например, в случае со светильниками, выполненными в виде орлов, которые преследуют львов, — намек на разгоревшееся в ту пору соперничество между долларом и фунтом. В Лондоне много зданий с надписями на латыни, но Английский банк — единственное известное мне здание с надписями на греческом. На балке дверного проема, ведущего в кабинет управляющего, начертаны греческие слова, повторяющие известное предостережение над входом в афинскую академию Платона: «Оставь бесчестные помыслы, всяк сюда входящий». При проведении земляных работ сэр Герберт обнаружил глубоко под землей два фрагмента римских мозаичных полов, которые были восстановлены, поскольку, как он сам выразился, ему захотелось вернуть их к жизни и сделать так, чтобы после продолжавшегося пятнадцать столетий сна они снова почувствовали прикосновение подошв лондонцев.

Существуют десятки историй, связанных с Английским банком, и некоторые из них достойны упоминания. Одним из тех, кто в 1695 году основал банк и стал заместителем первого управляющего, был племянник сэра Эдмунда Берри Годфри, Майкл Годфри. В 1678 году тело его дяди было обнаружено на Примроуз-хилл. Сэр Эдмунд Годфри пал от собственного меча, рядом с ним лежали нетронутыми деньги и драгоценности. Тайну его гибели так и не раскрыли. В то время Вильгельм III вел войну в Голландии; Майкл Годфри был отправлен ближе к фронту, дабы открыть отделение банка, которое должно было производить выплаты британской армии. Прибыв в осажденный Намюр, Годфри получил приглашение отобедать с королем. После трапезы он сопровождал монарха, который отправился осматривать траншеи. Король предложил Годфри не рисковать жизнью, поскольку тот не является солдатом. В ответ на это предложение Годфри тонко заметил: «Не подвергаясь большему риску, чем ваше величество, позволительно ли мне будет проявлять большее беспокойство?» Король же ответил следующее: «Я вправе потребовать от вас большей осмотрительности и имею на то веские основания». Его слова тотчас нашли подтверждение, поскольку их беседу прервало пушечное ядро, поразившее Годфри.

Другой эпизод датируется примерно 1740 годом. Говорят, один из директоров банка приобрел ассигнацию достоинством в тридцать тысяч фунтов, что соответствовало стоимости поместья, которое он только что купил. По возвращении домой он был вынужден на минуту отлучиться из своего кабинета, ассигнация же осталась на каминной полке. Когда он вернулся, то обнаружил, что ассигнация исчезла, хотя в кабинет никто не входил. После тщательных, но безрезультатных поисков директор пришел к выводу, что бумага упала в огонь, и рассказал о случившемся другим директорам, которые выпустили вторую ассигнацию, ничуть не сомневаясь, что их коллега вернет первую, как только ее найдет. Спустя тридцать лет, когда наследники директора вступили во владение его поместьем, в Английский банк пришел человек и предъявил ассигнацию на сумму в тридцать тысяч фунтов, которая, как он утверждал, попала к нему из-за границы. Банк попытался доказать, что стоимость бумаги равна нулю и что она недействительна. Наследники директора отказались нести какую-либо ответственность. В конечном счете банку пришлось выплатить деньги и покрыть убытки. Вспоминая эту историю, невозможно избавиться от мысли, что сегодня такое просто нереально! Спустя много лет выяснилось, что архитектор, который купил и снес дом директора, чтобы построить на его месте новый, нашел ассигнацию на сумму тридцать тысяч фунтов, застрявшую в щели дымохода.

Третья история касается бедняги Джорджа Морланда, художника, который, в очередной раз скрываясь от своих кредиторов, нашел убежище в одном из домов, расположенных в Хэкни. Своим скрытным поведением Морланд навлек на себя подозрения в фальшивомонетничестве. Английский банк отправил на его поиски двух агентов. Когда они через парадную дверь проникли в убежище Морланда, он, приняв их за судебных приставов, сбежал через черный ход. Миссис Морланд объяснила агентам, в чем дело, и показала некоторые из незаконченных работ мужа, агенты составили отчет и направили его директорам банка. Чтобы возместить беспокойство, которое по их вине испытал Морланд, директора послали ему два банковских билета стоимостью двадцать фунтов каждый. И здесь я снова должен заметить, что банкиры минувших лет, похоже, были намного гуманнее нынешних!

Ночью Английский банк, как и прежде, охраняют гвардейцы, которые каждый вечер приходят сюда либо из Веллингтонских казарм, либо из казарм в Челси. Этот пост был установлен в 1780 году, во время мятежа Гордона, когда считалось, что банк подвергается опасности. С тех пор охрану так и не сняли. Для несения дежурства солдаты получают паек, а офицеру, который получает в свое распоряжение анфиладу комнат, разрешено принимать к ужину одного гостя мужского пола. Прежде, надо сказать, разрешалось принимать двух гостей и брать три бутылки вина. Но воскресным вечером 1793 года эти два гостя разошлись так, что затеяли во дворе банка яростную ссору со своим хозяином, завершившуюся рукоприкладством. Это подобие битвы единственный раз за сто семьдесят лет существования банковской стражи потревожило ее покой.

Третьим зданием архитектурного ансамбля является дом лорда-мэра, который стоит на том месте, где когда-то находился старый рынок Стокс-маркет, получивший свое названия благодаря столбам (stocks), которые возвышались над водами Уолбрука. Первоначально на этом рынке торговали мясом и рыбой. Позднее Стокс-маркет превратился в овощной и цветочный рынок. В тот период его называли рынком душистых товаров.

В течение срока своего правления (год) лорд-мэр живет в этой резиденции, которая, как и дворец дожей в Венеции, выполняет функции дома, суда и тюрьмы. Одно время у меня вошло в привычку бродить по вечернему Лондону. Я частенько останавливался напротив дома лорда-мэра, в окнах которого горел свет — единственный признак жизни в районе, который днем превращался в одно из самых насыщенных деловой активностью мест города. Других резиденций, кроме дома лорда-мэра, в Сити нет. И хотя судебные приставы и олдермены могут ночевать в Бромли или Летерхеде (или вообще где пожелают), лорд-мэр Лондона должен в течение всего года пребывания на посту ночевать в «утробе» своего пустеющего по ночам королевства.

Прогуливаясь вечером по улицам Сити и останавливаясь, чтобы обменяться парой слов с полисменом, сторожем или бродячим котом, я часто задумывался о том, сколь противоестествен тот факт, что место, которое столетия тому назад представляло собой наиболее плотно заселенную в Англии квадратную милю, теперь с приходом ночи становится самым пустынным.

9

Чипсайд — та улица, послевоенная судьба которой вызывает во мне чувство горького сожаления.

Мне всегда казалось, что она в большей степени, нежели любая другая лондонская улица, обладает неистребимым средневековым колоритом. Она, вне всяких сомнений, была главной улицей Сити. Толпы клерков и машинисток заполняли ее тротуары, когда в обеденный перерыв выходили из офисов, чтобы сделать покупки и поглазеть на витрины. В Лондоне настолько сильны традиции, что даже сегодня, хотя Чипсайд серьезно пострадала от взрывов и пожаров, в результате которых многие магазины исчезли, а в тех, которые остались, не так уж много можно купить, — даже сегодня по-прежнему живет традиция довоенного Лондона прогуливаться по Чипсайд в обеденный перерыв.

Это была торговая улица старого Лондона. Если у Английского банка видишь перед собой мысленным взором образы римлян, то, прогуливаясь по Чипсайд, представляешь себе лондонцев Средневековья и эпохи царствования Елизаветы. Это одна из немногих улиц Лондона, которые сегодня стали уже, нежели раньше. В старину Чипсайд, должно быть, напоминала улицы знаменитых фламандских торговых городов, таких как Брюгге или Гент. В те времена она была вдвое шире и на ней стояли выкрашенные в черный и белый цвет пятиэтажные деревянные дома. Каждый последующий этаж выступал над нижним, что придавало домам сходство с галеонами. В течение столетий в районе Чипсайд возникли Пиккадилли, Бонд-стрит и Оксфорд-стрит, а из ее лавок и мастерских выросли могучие торговые гильдии Лондона. Вплоть до пятнадцатого столетия северная сторона Чипсайд становилась местом проведения турниров, а на южной стороне возводились подмостки, откуда король, королева и придворные наблюдали за рыцарскими поединками. По Чипсайд проходили все знаменитые процессии — к примеру, шествие будущего монарха из Тауэра в Вестминстер на коронацию. По ней проезжали иностранные короли и послы, вернувшиеся на родину герои, как Черный принц, который после победы при Пуатье проскакал по Чипсайд в помятых в сражении латах. Его приветствовали толпы народа, а лондонские купцы и их домочадцы в одеждах, расшитых золотом и серебром и увитых гирляндами свежих весенних цветов, высовывались из окон, украшенных гобеленами.

Здесь было самое людное место в Лондоне, и поэтому именно здесь наказывали преступников и был установлен позорный столб. Булочника, испекшего плохой хлеб, приговаривали к «провозу на телеге от Гилдхолла через центр Чипсайда, где самые грязные улицы. К его шее надлежит подвесить мерзкий каравай». Скверно изготовленные товары и «другие некачественные и фальшивые предметы потребления» публично сжигались на Чипсайд.

Характерной приметой района был Чипсайдский крест, который стоял посреди дороги и был обращен в сторону Вуд-стрит. Это предпоследний (последним был Чарингский) из двенадцати крестов, воздвигнутых Эдуардом I в знак скорби по своей супруге Элеоноре в тех местах, где останавливался на ночлег траурный кортеж, перевозивший тело королевы из городка Хэнби в Линкольншире, где она умерла, в Вестминстерское аббатство. Большой источник Чипсайд находился в самом центре района, неподалеку от Полтри-стрит, а Малый источник располагался со стороны Фостер-лейн. По большим праздникам воду перекрывали и вместо нее подавали вино.

Как и во всех европейских городах, рынок Чипсайд находился посреди проезжей части. Именно он был пращуром торговых улиц современного Лондона. Возможно, его современным эквивалентом является Петтикоут-лейн в том виде, в каком она бывает воскресными утрами.

Гордостью района Чипсайд была улица Голдсмит-роу. С эпохи раннего Средневековья и вплоть до правления Карла I предпринимались неоднократные попытки загнать всех ювелиров на эту улицу. Зимой 1563 года один писатель назвал ее «лондонской красавицей», а спустя всего лишь шестьдесят лет другой писатель сокрушался по поводу нашествия «жалких торгашей», которые наводнили Голдсмит-роу. Этими «торгашами» были модистки, торговцы полотном и книготорговцы.

Какие сентиментальные чувства вызывает лондонская церковь Святой Марии-ле-Боу, которая теперь, увы, являет собой голый остов без крыши! Хотя ее знаменитые колокола исчезли[2], но шпиль сохранился. К счастью, сохранился и норманнский склеп, самая интересная деталь этой церкви. Я полагаю, что эта церковь является предметом гордости всех лондонцев, включая даже тех, кто никогда в ней не был, и соперничать с ней в привязанности горожан способен только собор Святого Павла. Похоже, что любовь, с которой горожане относились к звону ее колоколов, лежит в основе старой пословицы: истинным кокни может считаться лишь тот, кто родился под звон этих колоколов.

Интересно, многие ли лондонцы сумеют объяснить происхождение слова «кокни»? На самом деле оно означает «сопляк» или «маменькин сынок» и в давние времена отнюдь не было комплиментом, напротив, его использовали, когда хотели посмеяться над человеком. В основе этого слова лежит устаревший глагол to cocker, что означает «ласкать», «баловать», «потворствовать». Следовательно, кокни — лондонец, которого «избаловали» или вырастили в таких тепличных условиях, что он оказался ни на что не годен. Поэтому в шестнадцатом и семнадцатом столетиях лондонцы, которые, как считалось, выделялись среди прочих англичан своими «столичными повадками», стали объектом постоянных подшучиваний, отнюдь не всегда беззлобных. В наши дни слово «кокни», разумеется, напрочь лишено былой остроты.

Что касается района Чипсайд, то лично для меня стало тяжелой утратой исчезновение «дежурной» рыбной таверны Симпсона, которая находилась в замечательной тихой заводи Берд-ин-Хенд-корт. После немецких бомбардировок от нее остались лишь отвратительного вида груды кирпича. Я уверен, она была последней настоящей таверной в Лондоне. Словосочетание «дежурный врач его величества» (physician in ordinary to His Majesty) употребляется в отношении практикующего врача, а «дежурный посол» (an Ambassador in ordinary) — в отношении наделенного полномочиями дипломата, который живет и работает за рубежом. Я привел два примера использования слова, которое наши предки употребляли, чтобы описать любое явление постоянного свойства. В старину большинство лондонских таверн специализировалось на приготовлении «дежурных блюд», которые были каждому по карману. В эпоху королевы Анны мы столкнулись бы с выражением Twopenny Ordinary, которое означало набор повседневных блюд, или, как мы сказали бы сегодня, table d' hote.

Даже перед последней войной я считал, что набор рыбных блюд стоимостью в два шиллинга, который подавали в таверне Симпсона, является самой дешевой едой в Лондоне. Мне частенько хотелось выяснить, за счет чего эта таверна продолжает существовать. К слову, тут я должен заметить, что былые времена отличались изяществом манер. Не соглашаясь со многими из тех, кто утверждает, что мы стали слишком лаконичными и грубыми, я ничуть не сомневаюсь в том, что мы утратили изящество хороших манер. Те из нас, кто до сих пор носит шляпы, еще могут приподнять их в знак приветствия, но уже никто не умеет отдавать поклоны.

Современная вежливость не идет ни в какое сравнение с изяществом эпохи хороших манер. Именно оно создавало теплую, дружелюбную атмосферу в маленьком помещении верхнего этажа Берд-ин-Хенд-корт, где каждую пятницу собирались обитатели Сити и приезжие, чтобы заказать рыбный обед и угадать вес головки чеширского сыра. Стоило точно определить этот вес, как всей компании подавали шампанское. И уж тогда точно плакали доходы от продажи рыбных блюд! Сам я никогда не видел, чтобы кто-нибудь угадал вес сыра, но все-таки это случалось довольно часто, поскольку на одной из стен таверны висели заключенные в рамки сертификаты, каждый из которых свидетельствовал о победе того или иного счастливчика.

Там был длинный стол, во главе которого стояли три стула. Каждый из них напоминал трон. Один стул предназначался для «председателя», а два других — для самых именитых гостей. Около часа дня в таверну входил пожилой джентльмен с седой эспаньолкой, которому, как поговаривали, было около восьмидесяти лет. В руках он держал цилиндр. Представившись тем, кто не был с ним знаком, «председателем», этот джентльмен получал от старшего официанта черный фартук и усаживался во главе стола.

Он обменивался любезностями с собравшимися, а затем начинал разливать по тарелкам суп. Я хорошо помню, что в мой последний визит нам подали заливных угрей, потом жареную камбалу и sause tartare, а также фруктовый пудинг. Кстати, я помню также, что «председатель» был в отличной форме и, когда тарелки с пудингом были вычищены до последней крошки, выступил с небольшой речью и рассказал нам пару занимательных историй.

Перед ним стояла деревянная кафедра, которая, как мне кажется, была вырезана из дубовых досок нельсоновского корабля «Виктори». На эту кафедру два официанта водрузили головку чеширского сыра. Каждому из гостей вручили по ломтику и по листку бумаги, на котором предлагалось указать высоту, объем и вес сыра.

Одному из нас удалось правильно определить высоту и объем, но он не сумел угадать вес, и «председатель» бодро распорядился положить шампанское в лед. Этим все и закончилось. Мы расхохотались, пожали друг другу руки и, покинув заведение, отправились на улицы Лондона, преисполненные доброго расположения духа и чувства собственной значимости.

Когда я впервые увидел развалины на месте когда-то столь привлекательного дворика, у меня возникло странное чувство недоверия. Неужели еще совсем недавно здесь царила атмосфера доброжелательности и неужели сам я был ее частью? Почти как призраки мы бродим по местам, которые некогда были нам столь хорошо знакомы…

Выйдя на Кинг-стрит, я двинулся в направлении Гилдхолла, повернувшегося ко мне парадным фасадом. Помню, я частенько показывал друзьям черные отметины на колоннах — следы Большого пожара. Меня поразил опрятный вид здания, особенно когда я вспомнил канун нового, 1941 года, когда это здание еще дымилось после бомбежки. В то хмурое утро мне казалось, что оно исчезло навсегда. Тогда я вел дневник, в котором есть следующая запись, сделанная 1 января 1941 года:

«В Чипсайде я увидел, что большинство оцепленных полицией улиц представляют собой жуткие вереницы разрушенных зданий — без крыш и с пустыми глазницами окон. В лужах на проезжей части лежат груды камней. Над входом в Гилдхолл я заметил «Юнион Джек», весь изрешеченный и похожий на сито. Повсюду снуют пожарные — их машины можно увидеть в самых невероятных местах. Мне захотелось узнать, насколько сильно пострадала библиотека; чтобы это выяснить, я свернул за угол и вышел на Бейсингхолл-стрит. Я уже намеревался войти в полуоткрытую дверь, когда дорогу мне преградил человек в покрытом пылью плаще. Его лицо было черным, как у трубочиста. Он раздраженно осведомился, кто я такой. Я объяснил, что являюсь другом библиотекаря и что хотел лишь узнать, насколько серьезно пострадало здание.

— Я и есть библиотекарь, — сказал он.

Только тогда я узнал под слоем сажи и грязи лицо своего старого друга Дж. Л. Даутуэйта, который в тот же самый миг узнал меня. Он был смущен, но вскоре на его лице появилась усталая улыбка.

— Пройдите внутрь, Мортон, и взгляните, — сказал он, подталкивая меня к двери.

Мы поднялись в библиотеку, где я так часто видел самых блистательных людей своего времени. Два отдела, которые находились в самом конце помещения, исчезли вместе с хранившимися в них книгами. Картина разрушений была настолько чудовищной, что у меня перехватило дыхание. Находившийся всего в нескольких ярдах от этого жуткого месива кабинет Даутуэйта совершенно не пострадал. На каминной полке все еще стояли ряды рождественских открыток.

Спустившись к рухнувшей балке, мы подошли к огромной куче книг, которая напоминала пепелище погребального костра. Некоторые все еще тлели, и над кучей поднимался легкий дымок. От жара маленькие, красочно иллюстрированные страницы старинных книг скручивались, их уже нельзя было прочитать. То там, то здесь из кучи выступали кожаные переплеты книг восемнадцатого столетия.

— Это часть той работы, которой я посвятил всю свою жизнь, — сказал Даутуэйт. — Я собирал книгу за книгой, именно так появилась основная часть этой студенческой библиотеки. То, что погибло, никогда не возместить. Это ужасно. Картинная галерея по соседству не пострадала, но там ничего и не было! А здесь все пропало безвозвратно…

Он добавил, что особо ценные фолианты успели вывезти, однако, по его мнению, погибшие тома студенческой библиотеки представляли собой неизмеримо большую ценность.

Затем мы отправились к руинам Гилдхолла. Что за картину я увидел! Огромные черные балки, которые поддерживали крышу, обгорели и рухнули и теперь громоздились на бесформенных грудах кирпича. Стоявшие вдоль стен статуи выглядели весьма непривычно, так как оконные проемы лишились своих витражей и на статуи падал обычный дневной свет. Сами статуи тоже пострадали. У многих были отколоты фрагменты, некоторые буквально потеряли головы. У наших ног лежала рука статуи, которая, насколько я понял, олицетворяла несчастье. Каждое из больших окон превратилось в отделанное лепниной решето, сквозь которое проникал серый свет новогоднего дня. Уцелела, хотя и сильно обгорела, перегородка, стоявшая в том конце зала, где находится Галерея менестрелей.

— Гога и Магога больше нет, — сказал Даутуэйт. — От них ничего не осталось. Это я виноват, что их здесь оставили. Знаете, я никак не мог смириться с мыслью, что статуи-великаны, которые так долго охраняли Гилдхолл, вдруг уйдут и оставят здание без защиты. Я был неправ.

Он снова оглядел руины.

— Этот пожар причинил Гилдхоллу такой же ущерб, как пожар 1666 года, — заметил он. — Уцелели только склеп, подъезд и стены. Грубо говоря, это все, что осталось. Между нами: кроме Гога и Магога, а также Палаты олдерменов, в Гилдхолле не было ничего, о чем стоило бы сожалеть. Некоторые считают витражи и резьбу средневековыми, но все это изготовили во времена королевы Виктории. Вот книги — это настоящая трагедия. Нельзя было такого допускать. Огонь вспыхнул в церкви Сент-Лоуренс Джури и перекинулся на Гилдхолл. Если бы за церковью как следует присматривали, хватило бы ведра воды, чтобы потушить пламя.

Мы распрощались, и я пошел прочь. Теперь я находился внутри полицейского оцепления и мог идти куда хотел. Я направился к руинам Гришэм-стрит. Зрелище, представшее моим глазам, напоминало Ипр или Аррас времен Первой мировой войны. Это было ужасно. Каждая из начинавшихся отсюда улиц представляла собой мертвое пространство. Олдермэнбери выгорела полностью. От зданий, которые не рухнули, остались только кирпичные фасады. Отсутствуют малейшие признаки жизни. Осматривая пустынные вестибюли и доверху заваленные мусором помещения, я увидел покосившиеся каменные колонны и металлические опоры. Повсюду царит жуткий беспорядок. Не могу указать точные масштабы этого бедствия, но мне кажется, что такая картина повсюду. От прежних изящных зданий остались одни воспоминания. Увидев почерневший остов, невозможно догадаться, что раньше в нем находился банк или, скажем, кафе. Пожар сделал все дома абсолютно одинаковыми.

У магазина учебных товаров я увидел длинную очередь из хорошо одетых мужчин и женщин. Мне объяснили, что эти люди работают в Сити и встали в очередь, чтобы получить у полиции разрешение покинуть оцепленный район. На глаза навернулись слезы. А что увидят эти люди, выйдя за кордон? Новые разрушения? Новые следы пожарищ? На что они будут жить? Кто оплатит их расходы? Как они станут платить своим работникам?

Через огромную дыру в стене я пробрался в развалины одного здания и обнаружил там человека, который прохаживался среди груд щебня. На голове у него был котелок, а в руке он держал зонт. С ошеломившей меня невозмутимостью он сообщил, что пришел посмотреть, как обстоят дела в его офисе, а сейчас пытается выяснить, не лежит ли под щебнем сейф.

Хотя пожары бушевали уже четвертый день, повсюду на этих улицах можно увидеть пожарников, которые снуют от здания к зданию с баграми и шлангами».

Это место до сих пор в руинах, поскольку сегодняшним лондонцам, как и их пережившим Большой пожар предкам, нежелание создавать себе лишние трудности мешает восстановить город.

10

Милк-стрит — маленький переулок, ведущий в самое многолюдное место Сити. Его под прямым углом пересекает Гришэм-стрит, а впереди находится Олдермэнбери. Я помню те времена, когда расположенные в этой части Лондона улицы и переулки были заполнены легковыми машинами, фургонами и грузовиками, а по тротуарам спешили по своим делам массы людей. В самых укромных уголках этого района можно было обнаружить множество принадлежавших ремесленным гильдиям зданий с великолепными интерьерами, отделанными красным деревом. Некоторые из них были построены еще в Средние века. В этих зданиях главы и старейшины гильдий периодически устраивали роскошные обеды.

Дойдя до конца Милк-стрит, я бросил взгляд в сторону Мурфилдс. Повсюду царило такое опустошение, что впоследствии это ужасное видение вставало у меня перед глазами всякий раз, когда я слышал словосочетание «воздушная война». В Лондоне немало других столь же сильно пострадавших мест, но опустошения, которым подверглась эта часть города, всегда будут казаться мне наиболее ужасными. Были разрушены до основания и выгорели дотла тысячи зданий.

То там, то здесь над грудами камней мрачно вздымались одинокие уцелевшие стены. Оставшиеся от домов подворотни одиноко стояли среди поросших кустарником развалин. Словно надгробия на заброшенном кладбище, угрюмо возвышались колокольни и шпили нескольких церквей.

Так и хотелось сравнить эту часть подвергшегося бомбардировкам Лондона с Помпеями или Геркуланумом. Да, все руины на свете безусловно похожи друг на друга, но развалины древних Греции и Рима можно изучать, не испытывая никаких эмоций, — слишком далеки от нас жившие там люди. Захватив с собой блокнот, фотоаппарат или коробку с завтраком, мы с удовольствием бродим по этим развалинам, занимаясь любительскими археологическими изысканиями. Но я не смог бы предаваться этому занятию на Гришэм-стрит и Олдермэнбери. Развалины Лондона, как и развалины Берлина, приводят меня в неописуемую ярость.

Городские власти оградили эти развалины аккуратными кирпичными стенами. Время от времени наталкиваешься на указатели, которые сообщают, что когда-то на этом месте стояла какая-нибудь таверна или всем известное здание. Иногда сообщается также, что здесь размещалась какая-нибудь фирма. Если бы не указатели, прибитые к деревянным доскам или иными способами укрепленные на ограде, многие, наверное, забыли бы названия улиц, хорошо известные со времен Средневековья, а молодое поколение и вовсе не узнало бы о них.

Я бродил по пустырю, разглядывая бесконечную череду залитых солнцем подвалов — напоминаний об уже не существующих зданиях. До сих пор живы тысячи людей, трудившихся в домах, которые некогда возвышались над этими подвалами. Они приезжали сюда ранним утром, поднимались по лестницам или на лифте, снимали с крючков рабочую одежду, просматривали поступившую почту, звонили по телефону, шутили, страдали от неразделенной любви или материальных лишений, добивались продвижения по службе или получали расчет. Они искренне считали этот великолепный, укрывшийся за фасадами Чипсайд и Мургейта район неотъемлемой частью своей жизни. И вот однажды они обнаружили, что кругом только дымящиеся развалины, близлежащие улицы завалены обрушившейся кирпичной кладкой, пылают газопроводы, тротуары усыпаны битым стеклом, искалеченными пишущими машинками, обломками мебели и самым разнообразным мусором. И виной всему — неведомый немецкий юнец, нажавший кнопку бомбосброса в своем самолете!

Несколько известных сочинений имеют некоторое отношение к лондонским развалинам. Все они представляют определенный интерес для людей старшего поколения, приверженных классике, но по сути своей являются чистой воды вымыслом. Хорас Уолпол изображает некоего перуанского туриста, который приехал в Англию, чтобы лицезреть руины собора Святого Павла, Маколей следует за каким-то новозеландцем, которому во что бы то ни стало нужно постоять на Лондонском мосту и сделать зарисовки живописных развалин. Но дальше всех зашел Шелли, который переносит нас в день, когда «собор Святого Павла и Вестминстерское аббатство превратятся в бесформенные, безымянные развалины и будут стоять посреди безлюдного болота». К счастью, ни одно из этих великолепных зданий не пострадало. Но как бы мне хотелось провести Уолпола, Шелли и Маколея по маршруту от Милк-стрит до Мургейта!

Сидя на стене рядом с выгоревшей дотла церковью Девы Марии, я пытался вспомнить, каким был этот район до войны. Церковное кладбище не пострадало, здесь все еще стоит бюст Шекспира, а на Стрэнде сохранилась статуя доктора Джонсона. Он, как и прежде, читает бронзовую книгу, однако от церкви Святого Клемента Датского, что стояла у него за спиной, остался лишь остов[3]. Неподалеку находится разрушенная церковь Сент-Олбанс, в которой бушевал такой силы пожар, что к ней целую неделю невозможно было приблизиться.

На Гришэм-стрит исчезло здание Хабердашерс-холл (цеха галантерейщиков), а от стоявшего напротив Воксчандлерс-холла (цеха свечников) сохранились лишь подвал и первый этаж. Левее проходит Фостер-лейн, на которой больше нет Саддлерс-холла (цеха шорников), а дальше, где когда-то возвышались здания Пэриш-Кларкс и Коучмейкерс (цеха каретников), зияет пустота. Еще дальше, в районе церкви Сент-Джайлс, находится Монквелл-стрит, на которой некогда стояло великолепное здание Барбер-Сердженс (цеха цирюльников), пристанище стольких пышных церемоний. Теперь его больше нет, и от самой церкви, увы, остались одни руины. К счастью, уцелели приходские метрические книги, в которых записано о бракосочетании Кромвеля и похоронах Мильтона.

Тому, кто не был знаком с этой частью Лондона, уже не представить себе, какой она была до 1940 года. Разве можно воссоздать город по одним подвалам? Здания исчезли, горы камня и кирпича убрали. Остались лишь подвалы, где среди высокой травы и сорняков свалены рухнувшие с чердаков водяные баки. Иногда можно увидеть кусок пожарного шланга, старый ботинок, бутылку или пробитую батарею отопления.

Пока я сидел, чувствуя себя новозеландцем Маколея, ко мне подошли три белокурых мальчугана лет десяти. Забравшись на стену, они спрыгнули в подвал. Ребята явно что-то искали в зарослях бурьяна. Вскоре один из них позвал остальных.

— Вот это да, вы только посмотрите!

Они подбежали и, сблизив белокурые головы, стали разглядывать находку. Затем вместе с ней забрались на стену.

— Что, нашли клад? — поинтересовался я.

Один из мальчишек смущенно вытащил из кармана невероятно грязную и на вид уже никуда не годную поршневую ручку.

— А что-нибудь стоящее тут можно найти? — спросил я.

— Однажды я нашел зажигалку, — ответил один. — Отдал ее папе. Он ее почистил, и теперь она работает.

Я поинтересовался, были ли они в Лондоне во время войны. Выяснилось, что мальчишек, говоря официальным языком, «эвакуировали». Я начал рассказывать, что до войны на этих узких улочках стояли такие высокие дома, что уже после полудня приходилось включать электрический свет, а зимой он иногда горел весь день; что улицы, на которых они теперь играют, были переполнены лошадьми и фургонами. Но ребята мне не поверили.

Перейдя улицу, я направился к зданию Голдсмитс-холл (цеха ювелиров), которое хотя и пострадало, но, к счастью, уцелело. Это одно из самых величественных строений района; как же я обрадовался тому, что большинство его великолепных помещений избежало гибели. К сожалению, этого нельзя было сказать о парадной столовой. В кладовой, в подвале я наткнулся на замечательную коллекцию посуды, пожалуй, лучшую из всех, принадлежавших ремесленным гильдиям Сити. Совершенно не пострадавшая посуда тускло поблескивала в свете ламп. В здании Эссей-офис на Гаттер-лейн когда-то хранилось столовое золото и серебро с клеймом гильдии, но все это было полностью уничтожено; здесь же вся посуда пребывала в целости и сохранности — я сам в этом убедился.

Разительным контрастом сравнительно мало пострадавшему зданию служил расположенный напротив маленький садик, принадлежавший той же гильдии. Бомбардировки его не пощадили. Впрочем, вскоре после пожара сторож (или кто-то другой, не менее заботливый) навел здесь порядок и посадил цветы. Так в саду появились гладиолусы, алтеи и георгины. Там рос и довольно высокий платан, в тени которого среди цветов завтракали служащие. На воротах сада красовалась наградная доска Общества лондонских садов, на которой значилось: «За превращение в сад района Сити, пострадавшего во время бомбежек. 8 ноября 1948 года».

Продолжая свою прогулку, я подумал, что, по сути, история Лондона есть история упорной борьбы кирпичей и строительного раствора против травы, цветов и деревьев. На эту тему сложен один замечательный стишок:

Здесь трава росла,Был чудесный вид,А теперь леглаСент-Джеймс-стрит.

Со времен королевы Елизаветы разраставшийся Лондон все более жадно поглощал сельские окрестности. Сегодня мы стали очевидцами обратного процесса, в ходе которого трава, цветы и деревья появляются вновь — в самых старых и плотно застроенных районах Сити. Многих поражает скорость, с которой растительность покрывает места, пострадавшие от бомбардировок. Откуда берутся эти цветы? — задают они вопрос. Понятно, что ветер повсюду разносит семена растений, но ведь в этой каменной пустыне невозможно найти место, где семена сумели бы прорасти и дать всходы.

После Большого пожара 1666 года, в пламени которого погибла значительная часть Сити, главным захватчиком, покрывшим опустошенные районы, оказалась лондонская фиалка — Sisymbrium irio. Ныне этот цветок стал настолько редким, что его вряд ли можно отыскать даже в разрушенных бомбардировками районах. В своей замечательной книге «Естественная история Лондона» Р. С. Р. Фиттер пишет, что лондонскую фиалку постепенно вытесняет кипрей. Это растение несколько лет назад было замечено на Стрэнде. Тогда еще пустовало место, где стоит теперь Буш-хаус. Сегодня кипрей можно найти практически во всех городских районах, пострадавших от бомбардировок. Мистер Фиттер сообщает, что в 1869 году кипрей полагали редким растением, которое можно встретить главным образом на песчаных берегах и в лесу. Во всем Миддлсексе оно росло только в восьми местах, среди которых были лес Кенвуд и Паддингтонское кладбище. Выходит, впоследствии кипрей завоевал все пустующие земли центрального Лондона? Мистер Фиттер указывает, что кипрей любит свет и потому активно заполняет пустыри; также кипрей предпочитает почву, которая подверглась тепловому удару, а «одно молодое растение способно произвести восемь тысяч семян за сезон, причем для распространения семян достаточно малейшего ветерка». Поэтому нет ничего удивительного в том, что, изучая флору подвергшихся бомбардировкам районов Лондона, директор Королевского ботанического сада доктор Солсбери обнаружил кипрей на девяноста девяти процентах территории этих районов. Кроме того, именно на листьях кипрея плодятся гигантские бражники, оккупировавшие центр Лондона.

Необычным обитателем почти половины разрушенных районов является оксфордский крестовник, настоящая родина которого — Сицилия, где он буйно растет среди вулканического пепла. Первое сообщение о нем, сделанное в Оксфорде, датируется 1794 годом. Судя по всему, он распространился именно из ботанических садов и в 1867 году появился в Лондоне. Возможно, впрочем, что тогда его просто впервые заметили. Теперь он встречается почти в каждом втором из разрушенных кварталов Сити.

Другой захватчик, который, как выражается мистер Фиттер, «окреп благодаря бомбардировкам», — канадский мелколепестник, о появлении которого в Лондоне впервые было упомянуто в 1690 году. В 1862 году он разросся на месте выставки в Южном Кенсингтоне, а уже пятнадцать лет спустя захватывал пустыри и карабкался на железнодорожные насыпи. Он настолько плодовит, что со временем нас, вероятно, ожидает настоящая эпидемия этого растения.

С каждым годом увеличивается как количество, так и разнообразие видов растений, которые появляются на развалинах. Считается, что большинство из них дикорастущие, других приносят птицы, а некоторых и люди. Говорят, что томаты и фиговые деревца обязаны своим появлением конторским служащим, перекусывавшим на развалинах и не трудившимся убирать за собой. Но кто занес сюда эти ужасные паслены?

Забравшись на стену в районе Олдермэнбери, я сорвал несколько цветков, названия которых были мне неизвестны. Мне захотелось засушить их прямо в блокноте. Спускаясь, я вдруг увидел над собой человеческое лицо и типичную усмешку кокни. Это оказался почтальон, который с пустой сумкой на плече направлялся в сторону церкви Сент-Мартин-ле-Гранд.

— Замечательно, не правда ли? — произнес он, вынимая трубку изо рта и указывая ею на руины.

— К вам приходят письма с этими адресами? — уточнил я, махнув рукой в сторону заросших травой подвалов.

— Каждый божий день, — ответил он. — Со всего света.

Уж не знаю, откуда взялась легенда о сдержанности англичан, но в наши дни она не соответствует действительности. Стоит молодому лондонцу завести разговор, как его уже не остановить. Этот почтальон насмотрелся на бомбардировки и рвался поведать мне все, что ему было известно. МППО (мероприятия по пассивной противовоздушной обороне) и АССС (аэронавигационная служба стационарных средств связи), нехватка воды, долгие вечера в бомбоубежище… Затем мы перешли к ботанике.

Оказалось, что почтальон, как и многие его друзья, был садовником-любителем. Во время войны они возделывали небольшие садики.

— Вам наверняка ведомо, откуда здесь взялись все эти растения и цветы? — спросил я.

Он легонько ткнул меня локтем в грудь, скорчил гримасу и подмигнул.

— Только между нами, ладно? За все говорить не буду, а вот про некоторые скажу. Мы с ребятами частенько покупали в «Вулвортс» пакетики семян. Бросали, значит, эти семена за ограду и ждали, когда они прорастут. Забавно было потом читать в газетах, что это, мол, птицы постарались! Птицы, вот умора! Уж мы с ребятами повеселились от души… Ну, бывайте…

И, повесив на плечо сумку, он удалился в направлении Главпочтамта.

Через заросли сорняков я двинулся к Мургейту, размышляя о том, что всякий, кто любит Лондон, несомненно оплакивает потери, понесенные столицей во время войны. Конечно же, эти потери могли быть гораздо более тяжкими. Кто смел надеяться в самый разгар битвы за Англию, что главные достопримечательности Лондона не понесут никакого ущерба или же получат лишь незначительные повреждения? Вестминстерское аббатство, здание парламента, Букингемский дворец, Пиккадилли, Трафальгарская площадь, Национальная галерея, Британский музей, собор Святого Павла, Английский банк, дом лорда-мэра, Королевская биржа, Тауэр, Саутуоркский собор, музеи Южного Кенсингтона, галерея Тейт и все мосты — ничто из перечисленного не понесло существенного урона, хотя и находилось на волосок от гибели.

И сегодня, наблюдая эти достопримечательности в их привычном виде, многие приезжие несколько раздраженно спрашивают: «А где же можно увидеть следы бомбардировок?»

11

Воскресенье в Лондоне…

Вест-Энд по-пуритански скромен и молчалив. Бонд-стрит пустынна, словно сельская улочка. Несчастные иностранцы, крадучись, ходят по улицам или прячутся в отелях. Все они крайне сожалеют, что находятся не в Париже. Но стоит сесть в омнибус, который следует в Олдгейт, — и вы попадете в другой, более колоритный Лондон. В этом городе праведную жизнь ведут по субботам, а по воскресеньям веселятся.

Неподалеку от Хаундсдитч на углу улицы собрались мужчины, около тридцати человек, в основном евреи. Они стоят маленькими группками, перешептываются друг с другом и в целом ведут себя чрезвычайно тихо. Они вовсе не станут возражать, если и вы присоединитесь к их группе, — напротив, будут только рады. Чуть позже становится ясно, что эти люди кучкуются вокруг неприметных типов, чьи пальцы буквально усыпаны перстнями с драгоценными каменьями.

Идет спор. Резкий кивок головы, отвергающий жест, блеск пятисотфунтового бриллианта — во всяком случае, именно на такую сумму камень выглядит. С противоположной стороны улицы ослепительно сверкает другой, на взгляд — никак не дешевле тысячи фунтов.

Это знаменитый истэндский Хэттон-гарден. Каждое воскресенье по утрам здесь встречаются евреи, желающие купить кольцо или перстень с бриллиантом. Они с удовольствием торгуются часами напролет. Продавцы доверяют покупателям — скажем, они разрешают потенциальным клиентам брать кольца в руки и даже переходить с товаром на другую сторону улицы.

— Сколько? — услышал я чей-то вопрос.

— Я отдал десять фунтов, что я с этого буду иметь?

Напряжение нарастает — но кто разберет, напускное или взаправдашнее? Кто взывает к Иегове, кто пренебрежительно пожимает плечами, кто внезапно уходит и столь же внезапно возвращается… Старая как мир игра, ровесница Иерусалима и Вавилона, ее правила, похоже, не меняются с течением веков. Получишь ровно столько, сколько сможешь получить, а времени на это затратишь столько, сколько потребуется.

В нескольких ярдах по соседству — рынок старой одежды. В будние дни здесь торгуют оптом, а по воскресеньям в розницу. Одна половина рынка отведена под женскую одежду, вторая — под мужскую. Старые костюмы приводят в порядок каким-то таинственным способом, чистят и гладят, чтобы они могли выдержать несколько мгновений самого придирчивого осмотра. На самом деле эта одежда вызывает жалость. Где только она не побывала за годы своего существования! Ее век кончился, она давно исчерпала свои возможности. И вот теперь, на исходе жизни, когда она уже готова обернуться ветошью для чистки автомобилей, ей придают «светский лоск», иллюзорную изысканность. Энергичные молодые евреи наперебой зазывают покупателей.

— Подходите, подходите! Синий костюм, достойный лорда! Пятнадцать шиллингов… Восемнадцать… Фунт… Фунт пять шиллингов… Отдаю за фунт и пять шиллингов. От сердца отрываю! Меньше?.. Да я и так вам бесплатно отдаю! От сердца отрываю! Видите, у самого слезы текут…

Женскую одежду рекламируют в том же духе. Пальто, юбки, шляпы, костюмы — все идет с молотка по ценам, за которые люди готовы покупать поношенное.

— Зачем ходить голыми? — кричит продавец. — Подходите, дамы! Кому пальто и юбку за десять шиллингов?

Женщины подходят к прилавку, щупают одежду.

— Даром отдаю, даром! — вопит продавец.

Прямо на улице молодой человек изображает из себя манекен. Накинув пиджак и жилет, он медленно поворачивается из стороны в сторону.

— Кому костюмчик на парня поменьше меня ростом… Всего за полфунта.

Странное дело — какой бы старой и изношенной ни была эта одежда, всегда находятся неразумные, которые ее покупают.

Эти улицы полны жизненной энергии и добродушия. Веселье, доброжелательность, азарт… Над рынком витает дух восточного жизнелюбия, вызывающего восхищение и зависть. Вдоль тротуаров ряды прилавков, и за каждым — энергичный (независимо от возраста) еврей.

Вот тачки, набитые нейлоновыми чулками, средоточие интересов фабричных работниц, которые не мыслят себе нарядов без этих чулок. Одни твердят, что чулки привезли контрабандой из Америки, другие уверяют, что это бракованный товар. Не искушенные в коммерции и конкуренции девушки не знают, чему верить.

— Хотите настоящие? — шепчет какой-то спекулянт. — Взгляните вот на эти. Не стесняйтесь, вытаскивайте. Проверьте оба. Ни единого изъяна. Если что, приходите в следующий раз, я верну вам деньги.

Он проворно вынимает чулки из целлофановой упаковки и вручает покупательницам.

— Когда б вы только знали, дамочки! Да у меня все кинозвезды отовариваются!

Конкурент, занимающий место на противоположной стороне улицы, чувствует, что пора принимать меры, иначе толпа собравшихся вокруг него женщин вот-вот растает.

— Лучший в мире нейлон! — кричит он во весь голос. — Уверяю вас, — добавляет он, понизив голос до шепота, — мой нейлон вправду лучший, хоть всю улицу обойдите — другого такого не сыщете.

Глядя на эту улицу, задаешься вопросом: зачем люди ходят в зоопарк? Ведь наблюдать за поведением человека гораздо интереснее, чем за поведением животных. К тому же поведение людей гораздо труднее понять.

Возможно, самым занятным зрелищем из тех, какие можно наблюдать на этой улице, является торг еврея с матросом-индусом. Эти необычайно смуглые люди — ласкары — приходят со стороны доков всякий раз, когда там встает на якорь какой-нибудь торговый корабль. Лондонский Вест-Энд им не по карману. Они одеты в синие робы, а на головах носят чалмы. Время от времени появляется какой-нибудь франт в женском пальто. Толпа хохочет, а индус смотрит совершенно бесстрастно. В его взгляде есть что-то от тысячелетнего спокойствия и невозмутимости сфинкса. Шесть матросов-индусов окружили прилавок, за которым еврей продает старую обувь. Они толпятся у прилавка, как коровы у яслей. Они торгуются. Примеряют десятки пар. Еврей делает попытки от них избавиться, но они отказываются уходить.

— Семь шиллингов, — с безнадежностью в голосе говорит еврей.

— Один, — отвечает матрос.

— Семь шиллингов! — кричит еврей.

— Один, — ровно повторяет матрос.

Спор, кажется, может продолжаться целую вечность. После нескольких часов яростного торга коричневая от загара и худая, как у обезьяны, рука исчезает в кармане синей робы. Извлекает несколько шиллингов, завернутых в промасленную тряпицу. Явно испытывая душевные страдания, матрос отсчитывает четыре монеты и, словно желая попрощаться с ними, разглядывает обе стороны каждой. Затем передает монеты еврею. Толпа хохочет. Матрос обводит присутствующих взором, исполненным природного достоинства, свойственного, скорее, взгляду какого-нибудь животного, а не человека. Нагнувшись, он надевает новые туфли и уходит, не утруждая себя завязыванием шнурков. Еврей снимает шляпу и вытирает вспотевший лоб.

— Я вас умоляю…

Торговцы выходят на работу только раз в неделю — воскресным утром. Их заработок зависит от количества проданного товара.

— Посмотрите на меня! — кричит один из них. — Я спортсмен.

На нем спортивная майка и фланелевые брюки. Он с ужасающей силой бьет себя в грудь. Таким способом он сам себя заводит. Затем показывает бицепсы. Предлагает с кем-нибудь побороться. Зеваки с сомнением покачивают головами.

— Во мне есть сила! — вопит он. — Во мне тонны силы! — Он в очередной раз бьет себя в грудь. — Во мне есть жизненная энергия! Бодрость духа! Я настоящий мужчина! Посмотрите на мои мускулы! У меня сердце льва! Мои мышцы крепки как сталь! Мои почки как литые! У меня замечательная печень…

Он наносит ужасающие удары по тем частям своего тела, которые упоминает. Затем на глазах у изумленной публики, которая гадает, боксер это или акробат, торговец быстро извлекает на свет очень маленькую бутылочку и эффектным жестом поднимает ее над головой.

— Вот в чем секрет превосходного здоровья! — кричит он. — Это Жизнь! Кто вместе со мной выпьет стаканчик Жизни?

Вверх взметнулась дюжина рук. Маленький стаканчик пошел по рядам. Вот и продана очередная бутылка патентованного средства. Наглядный урок практической психологии!

Толпы людей часами бродят по улицам этого колоритного лондонского района. Здесь нет места скуке. Эти улицы переполнены жизненной энергией. Их покидаешь, изумляясь поразительной способности евреев преуспевать там, где другие умерли бы с голоду.

Оглавление книги


Генерация: 0.092. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз