Книга: Лондон. Прогулки по столице мира

Глава шестая Трафальгарская площадь и Уайтхолл

Глава шестая

Трафальгарская площадь и Уайтхолл

Я включаю фонтаны на Трафальгарской площади, совершаю прогулку к Уайтхоллу, осматриваю скелет Маренго, боевого коня Наполеона, и место казни Карла I, размышляю о загадках, связанных с кончиной и погребением его королевского величества, наблюдаю смену караула королевских гвардейцев, вспоминаю о Джордже Даунинге с Даунинг-стрит и направляюсь к дворцу Уайтхолл.

1

Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем встречи с людьми, призванными заботиться о порядке в Лондоне: теми, кто подметает улицы, следит за работой канализации, включает и выключает фонари и выполняет тысячи других дел, которые воспринимаются всеми нами как нечто само собой разумеющееся. Взять хотя бы фонтаны на Трафальгарской площади. Летом, в десять утра, ежедневно в воздух взлетают столбы воды, а к четырем часам пополудни они слабеют и исчезают. Это же не естественное явление природы, как, наверное, думают многие лондонцы: за работу фонтанов отвечает определенный человек, ему за это платят. Может быть, ему по душе такая работа — кому же не понравится включать фонтаны? И наверняка ему одному известны характерные особенности каждого фонтана на Трафальгарской площади, о чем и не подозревают жители столицы.

Незадолго до десяти я встретился со служащим министерства общественных работ — он проводил меня в подземное помещение под площадью, откуда и управляют фонтанами. Мы как будто спустились в метро. Человек в синей рабочей форме открыл нам железную дверь и вернулся к прежнему занятию: он хлопотал в комнатке, похожей на машинное отделение корабля в миниатюре. Повсюду на стенах — переплетение белых труб, электрические выключатели, контрольные панели, циферблаты и вентили. «Бассейн западного каскада» — прочел я над одним из вентилей.

Инженер засыпал меня техническими подробностями. Главная помпа, мощностью в двести лошадиных сил, качает воду к двум основным фонтанам. Другой насос, в восемьдесят две лошадиные силы, подает воду к группе бронзовых скульптур, а третий, в семьдесят одну лошадиную силу, откачивает воду из бассейна.

Помпы здесь такие могучие, что их никогда не используют в полную силу.

— Когда высота водяного столба достигает ста двадцати футов, — объяснял инженер, — струи поднимаются почти на уровень купола Национальной галереи. Но даже на сорока футах, если дует ветер, брызги разлетаются по всей площади, а потом к нам поступают жалобы от общественности, полиции и городского совета Лондона.

Инженер взглянул на часы. До десяти осталась одна минута.

— Не хотите ли включить один из фонтанов?

— Кто, я? С удовольствием!

Я взялся за вентиль и повернул.

— Осторожнее, не так сильно, — предупредил инженер. — А то вымокнет вся площадь!

Комната наполнилась гулом, похожим на шум корабельных турбин. Мне ужасно хотелось выскочить наружу и посмотреть, что я сотворил с Лондоном этим утром! Наверное, голуби в панике кружатся вокруг колонны Нельсона, дети кричат: «Ой, мам, погляди — фонтаны!» И все пешеходы, пассажиры автобусов и такси любуются сверкающей струей фонтана, который я включил своими руками.

Наконец мы поднялись наверх и осмотрелись. Все выглядело именно так, как я и представлял. Потревоженные голуби вновь опускаются на площадь, множество людей восхищается фонтанами, легкий ветерок раздувает струи воды, так что брызги летят на мостовую.

— Надо еще на пять футов пониже! — пробормотал инженер и направился обратно на рабочее место.

Бронзовые скульптурные композиции в чашах обоих фонтанов — уже послевоенное дополнение. Эти фигуры были отлиты еще до войны, но лежали в хранилище. Если стоять лицом к Национальной галерее, то та группа, что по правую руку, создана Уильямом Макмилланом, автором эскизов медали «За участие во Второй мировой войне» и медали «За победу». Мы любуемся русалкой и тритоном верхом на дельфине, в руках у них акулы, из пастей которых изливаются мощные потоки воды. Другая группа, работы Чарльза Уилера, также состоит из русалки, тритона, маленького тритончика и акул.

Англию нельзя назвать страной фонтанов, и звук текущей воды редко вызывает энтузиазм в душе англичанина. Но фонтаны на Трафальгарской площади и эти красивые бронзовые скульптуры (наверное, лучшее творение подобного рода во всей столице) прочно заняли свое место в сердцах лондонцев и являются всемирно известной достопримечательностью.

В Лондоне немного мест, в адрес которых прозвучало столько критических замечаний, сколько их было высказано по поводу архитектурных новаций на Трафальгарской площади. В викторианскую эпоху ее оформление восторгов не вызывало. Правда, сэр Роберт Пиль объявил этот уголок города «лучшим видом во всей Англии» (что, конечно же, не соответствует истине), но его похвальный отзыв — чуть ли не единственный за очень долгий период. Здание Национальной галереи, величественное и гармоничное с точки зрения современного ценителя, называли «Национальной перечницей», подразумевая его форму, и считали абсолютно бездарным архитектурным проектом. Затем, когда возникла идея поместить статую Нельсона на верхушку колонны, критики были поражены нелепостью и сумасбродством этой затеи. Статую окрестили «мерзкой карикатурой», с чем нельзя согласиться, если взять на себя труд рассмотреть ее в бинокль. На самом деле она отличается поразительным сходством с оригиналом. Интересно, сколько людей из тех миллионов, что видят статую в течение недели, смогли бы назвать имя скульптора. А звали его Эдуард Ходжез Бейли. Он родился в Бристоле в небогатой семье, его отец вырезал ростры для кораблей. Мальчик унаследовал отцовский талант и некоторое время работал у Флаксмана. Бейли стал одним из выдающихся скульпторов девятнадцатого века и прожил очень долгую жизнь. Ему было около пятидесяти, когда он создал статую Нельсона, а умер художник через тридцать лет после завершения архитектурного ансамбля Трафальгарской площади.

Огромная бронзовая капитель, на которой стоит Нельсон, сделана из орудий корабля «Король Георг», а четыре бронзовых рельефа вокруг основания колонны отлиты из металла французской пушки, захваченной во время одного из морских сражений адмирала. Лондонские фонарщики по традиции считают восьмиугольные фонари, расположенные по углам площади, масляными лампами с корабля «Виктори» и по сей день называют их «боевыми фонарями». Я и сам долгие годы верил в эту привлекательную легенду, но, увы, истины в ней нет ни на грош. В архиве министерства общественных работ после долгих поисков мне сообщили, что в 1844 году, когда решался вопрос об освещении площади, эти фонари спроектировал Чарльз Берри, перестраивавший в то время здание парламента.

Еще одна мало кем замечаемая достопримечательность Трафальгарской площади — латунные полосы, вмонтированные в гранит со стороны Национальной галереи. Это официальные эталоны британских мер длины — от дюйма до сотни футов. Если вы вдруг засомневаетесь в правильности отмеренных ярдов или футов, можно прийти на Трафальгарскую площадь и моментально все проверить. Я часто здесь прогуливаюсь, но никогда не видел, чтобы кто-нибудь пользовался эталонами. Хотя я всегда высматриваю какого-нибудь озабоченного продавца тканей, который хочет убедиться в достоверности своей линейки.

При проектировании и создании ансамбля Трафальгарской площади было снесено много старых построек, в частности, одно очень интересное здание — Королевские конюшни. Но название «конюшни» вовсе не обязательно подразумевает, что здесь держали лошадей. В старые времена в подобных помещениях ставили клетки с охотничьими птицами в период их линьки или тренировки. Со времен Плантагенетов английские короли содержали соколов в Чаринге, и сегодня, гуляя по королевским паркам, мало кто из нас вспомнит, что средневековое увлечение соколиной охотой — одна из причин, по которой в центре современного Лондона сохранилось столько нетронутых природных ландшафтов. Во времена правления Генриха VIII в королевских конюшнях в Блумсбери случился пожар, поэтому помещения для содержания ловчих птиц были переоборудованы в конюшни и с тех пор назывались Королевскими конюшнями.

Но Трафальгарская площадь ассоциируется не только с соколами. Толпы туристов кормят здесь голубей, и множество продавцов птичьего корма приходят сюда каждый день с мешочками сушеного гороха. Глядя на них, я думаю, что голуби Трафальгарской площади не только более многочисленны, но и более популярны, чем голуби собора Святого Павла.

Я никогда не задумывался о происхождении лондонских голубей, пока не прочел в «Естественной истории Лондона» Р. С. Р. Фиттера, что они, скорее всего, являются потомками птиц, которых содержали в средневековых голубятнях. Господин Фиттер утверждает, что не позднее 1385 года в Лондоне находили гнезда полудиких голубей. Их ныне здравствующие потомки «селятся на высотных зданиях Лондона, как на скалах, и это также доказывает, что они произошли от диких горных голубей (Columba livia), которые до сих пор обитают на северо-западном побережье Англии».

Господин Фиттер считает, что большинство авторов несправедливо относятся к лондонским пернатым, игнорируя сам факт их существования или отрицая их неоспоримое право считаться гражданами столицы. «Несмотря на то что число птиц постоянно увеличивается за счет беглецов из окрестных голубятен, — пишет он, — нет сомнения, что на протяжении более пяти веков лондонские голуби живут в условиях, максимально приближенных к условиям жизни в дикой природе, — насколько это вообще возможно в большом городе».

Лондонских голубей, отмечает господин Фиттер, пока еще нельзя считать новой разновидностью, их популяция состоит из различных пород английских голубей. Также автор считает, что в окрасе птиц количество белого цвета постепенно уменьшается, а значит, вся популяция постепенно возвращается к изначальной расцветке диких горных голубей.

Осенними вечерами, когда над городом сгущаются сумерки, сквозь рев машин возле Трафальгарской площади пробиваются голоса тысяч скворцов. Услышав этот звук, я много раз останавливался и поднимал голову, глядя, как скворцы возвращаются в Лондон после тяжелого дня, проведенного на окраинах города в поисках пищи. Они появляются целыми стаями, иногда по нескольку сотен птиц разом, и разлетаются по округе, ища себе приют на колонне Нельсона, здании Национальной галереи и церкви Святого Мартина, забиваются в укромный уголок или в щелку, усаживаются на удобной капители одной из колонн. Они долго устраиваются на ночлег, тревожно перекликаясь друг с другом. Иногда какой-нибудь скворец срывается с насиженного местечка и в поисках нового пристанища беспокоит своих соседей: то один, то другой непоседа слетает с карнизов Национальной галереи и садится на колонну Нельсона или церковь Святого Мартина, без всякой очевидной цели — может, просто чтобы визгливо поскандалить напоследок со своими соседями перед наступлением темноты. Скворцы потрясающе жизнестойки. Невозможно представить, что вот эти самые птицы провели сегодня целый день в поисках пищи, пролетев для этого десятки миль по лондонским пригородам. Постепенно, с приходом темноты птицы успокаиваются, гомон замирает, и уже трудно представить, что тысячи очаровательных щебечущих созданий скрываются в самом центре Лондона.

В отличие от голубей, которые ведут свой род с давних времен, скворцы — новоприбывшие поселенцы. До начала Первой мировой они гнездились в парках, затем, к 1917 году, оккупировали лондонские здания — особенно собор Святого Павла, Британский музей и Национальную галерею. Теперь же скворцы встречаются повсюду, они стали неотъемлемой частью лондонских вечеров. Их гомон неотделим сегодня от образа Трафальгарской площади, и трудно представить, что так было не всегда.

2

Для многих людей посещение картинной галереи превращается в мучительное испытание. С каталогом в руке они с трудом ковыляют от одного произведения к другому, из одного зала в другой, а ноги все больше наливаются усталостью. Интересно, почему посещение музея может измотать человека сильнее, чем десятимильная прогулка? Вы думаете, я не люблю ходить в музеи — это не так. Я очень люблю живопись, но предпочитаю любоваться картинами по одной или хотя бы по две-три за раз, да и то только тогда, когда вдруг появится желание — как иногда хочется увидеть лица старых друзей.

Много счастливых часов я провел в Национальной галерее — и эти часы я никогда не забуду. Я считаю одним из восхитительных преимуществ жизни в Лондоне сознание того, что ты в любой момент можешь выйти на Трафальгарскую площадь и посетить великую сокровищницу шедевров мирового искусства.

Я могу месяцами не посещать музей, но потом однажды — например, в утренней неге между сном и пробуждением — в памяти всплывает когда-то виденный образ. И сначала это всего лишь туманное воспоминание, затем оно приобретает форму и цвет, но чего-то все равно не хватает, что-то ускользает от меня. Серый это цвет или синий? А на женщине черная юбка с белой меховой оторочкой или наоборот? Собака или кошка выбегает из-за угла? Надо пойти и проверить!

И я говорю себе: «Надо пойти посмотреть «Венеру» из Рокби», или, быть может, «Мадонну» Боттичелли, «Девушку со спинетом» Вермеера, «Авеню» Хоббема или замечательную картину Хогарта «Девочка с креветками». Это может быть Веласкес, Тициан, Тернер или Рембрандт.

Возможность встречи наполняет день радостным предвкушением, наконец настает долгожданный миг, когда я поднимаюсь по ступенькам Национальной галереи и направляюсь в тот зал, где висит картина. Это мой личный способ наслаждаться произведениями искусства. Иногда Сарджент зовет меня в галерею Тейт, или «Пердита» Гейнсборо — в музей Уолласа. Надо сказать, такие свидания с картинами часто оказываются более удивительными, чем встречи с живыми людьми.

Наша Национальная галерея, созданная и оформленная с таким вкусом, появилась на свет совершенно случайно немногим более века назад. Однажды в Англию приехал четырнадцатилетний мальчик по имени Джон Джулиус Ангерштайн, русско-немецкого происхождения. Он нанялся на работу в Сити и к двадцати одному году занимал должность клерка в компании «Ллойд», которая тогда еще была кофейней. Именно благодаря влиянию и прозорливости Ангерштайна была основана та компания «Ллойд», которую мы знаем сегодня. Ангерштайн нажил большое состояние. Он был не только деловым гением, но и очень порядочным и культурным человеком. В качестве хобби он занимался коллекционированием живописи, в чем ему помогали сэр Томас Лоуренс и Бенджамин Уэст. Когда Ангерштайн умер в весьма почтенном возрасте в 1803 году, по завещанию коллекция подлежала продаже. В воздухе уже давно витала идея создания национальной галереи искусства, и потому правительство купило картины Ангерштайна за пятьдесят семь тысяч фунтов. Всего коллекция насчитывала тридцать восемь произведений, включая «Воскрешение Лазаря» Себастьяна дель Пьомбо, «Венеру и Адониса» Тициана, замечательную картину «Бахус и Силен» Каррачи, «Поклонение волхвов» Рембрандта. Также в их число входил цикл картин Хогарта «Модный брак», который сейчас можно увидеть в галерее Тейт.

С этого все началось. Вначале картины экспонировались на Пэлл-Мэлл, затем в здании Национальной галереи. Любопытный факт показывает, как сильно изменился Лондон за последние сто лет: первые отчеты членов правления галереи утверждают, что грязь и копоть, покрывающая холсты, — следствие той грязи, которую приносили толпы посетителей (огромное количество немытых тунеядцев, которые прятались в галерее от дождя), а также влияние лондонского смога.

Первая «буря» случилась в Национальной галерее во время генеральной очистки картин в 1846 году и повторилась в 1853-м. Интересно сравнить критические выступления по поводу методов реставрации, к которым присоединился Джон Рескин, с критикой, обрушившейся на тех, кто реставрировал и чистил произведения старых мастеров после окончания Второй мировой войны.

Во время первой генеральной очистки Рескин замечал «слой пыли в дюйм толщиной на рамах картин (пожалуй, все-таки преувеличение, даже в эпоху печного отопления. — Г. М.), тьма смыкается над холстами, будто кто-то опускает штору», каковое обстоятельство он приписывал «влиянию на состояние полов и воздуха «многолюдной пахучей толпы». Как и многие современные критики, Рескин задавался вопросом, «не зашел ли процесс очистки слишком далеко, не слишком ли это большой риск и нельзя ли в будущем подыскать более простые и безопасные способы удаления копоти и грязи?».

С обратной стороны Национальной галереи, на площади Святого Мартина, находится Национальная портретная галерея, собрание более трех тысяч портретов известных личностей британской истории. Они идут в хронологическом порядке: нужно начинать осмотр с верхнего этажа, где размещены самые ранние произведения, и затем спускаться вниз сквозь века.

Высокое положение при жизни (и смерть) — это единственное необходимое условие для того, чтобы быть включенным в число экспонатов портретной галереи. Никто из ныне живущих, исключая членов королевской семьи, не может занять почетное место. Художественные достоинства также не имеют значения. Портрет должен иметь сходство с оригиналом, а в остальном, с точки зрения Национальной портретной галереи, любительская акварель может иметь такую же ценность, как и портрет кисти Гейнсборо или Ван Дейка. Самые ранние изображения относятся к эпохе Тюдоров. Среди них портрет Генриха VII в виде ростовщика, полный разоблачающего пафоса; портрет Генриха VIII, косоглазого, с маленьким, сладострастным и упрямым ртом; единственный портрет Анны Болейн не очень-то льстит оригиналу; то же можно сказать о портрете Екатерины Арагонской. Мария Кровавая, напротив, очаровательна.

Есть величественный портрет Карла II и восхитительный портрет Нелл Гвин. Босуэлл и Джонсон изображены так, как увидел их друг, сэр Джошуа Рейнольде. Портреты Нельсона кисти Эббота и Эммы Гамильтон кисти Ромни — настоящие сокровища. Есть рисунок Флоренс Найтингейл и фотография миссис Битон, которая написала знаменитую кулинарную книгу, — единственная, как я полагаю, фотография во всей галерее.

3

Большинство лондонцев, наверное, согласятся с тем, что, если вы не собираетесь завербоваться в армию, не являетесь государственным чиновником или солдатом в увольнительной и не сопровождаете какого-нибудь родственника из провинции, собираясь показать ему Конную гвардию и Кенотаф, вы нечасто ходите вдоль Уайтхолла. Вы скорее проедете мимо на автобусе или на такси по пути к мосту Ватерлоо или вокзалу Виктория, но вряд ли будете прогуливаться здесь без определенной цели.

Тем не менее однажды утром я решил неторопливо пройтись вдоль Уайтхолла и через несколько минут оказался возле скелета коня Наполеона, Маренго. Такие фантастические вещи могут произойти с вами в Лондоне на каждом шагу. Я совершенно не собирался этого делать. Все случилось как-то само собой.

В Уайтхолле, если идти влево по направлению к Вестминстеру, находится самый удивительный музей в мире. Он называется: Королевский музей обслуживания вооруженных сил. Это единственный музей из тех, что я знаю, в котором экспонаты выставлены в окнах. В каждом окне, оформленном в стиле Бонд-стрит, — один экспонат: голова акулы, зарубежная военная форма, две или три батальные сцены, вырезанные из картона. А возле входа — крашеная резная фигура с линейного корабля.

Музей располагается в помещениях, которые сохранились от древнего дворца Уайтхолл, — в бывшем Большом Банкетном зале, который Яков I построил для проведения праздничных торжеств, не подозревая о том, что его сын Карл шагнет через одно из этих окон на эшафот. После Вестминстерского дворца Банкетинг-хаус — одно из самых красивых лондонских сооружений. К сожалению, от великолепного фасада отвлекают перегруженные деталями витрины музея и особенно бесчисленное количество флагов, которые искажают благородные пропорции здания.

Роспись потолка принадлежит кисти Рубенса, изобразившего встречу Якова I с древними богами античности. Работа настолько великолепна, полна движения и энергии, что не сразу задаешься вопросом, а что Минерва, например, или Геракл имеют общего с Яковом I. Также очень символично, ввиду более поздних событий, что принц Карл изображен здесь в виде маленького херувима, которого поддерживают разные могучие аллегорические персонажи, тогда как его отец, сидя на троне, указывает на него покровительственным жестом.

В таком помещении трудно сосредоточиться на стеклянных витринах, но это необходимо, поскольку музей полон интереснейших экспонатов. Каждый английский школьник должен хоть раз их увидеть. Здесь трофеи, собранные на полях битв от Креси до Аламейна. Среди них можно увидеть наспех набросанные карандашом приказы о выступлении, адресованные кавалерийским полкам; пули, поразившие героев войны; фрагменты кораблей, чьи знаменитые имена выплывают из дыма давних сражений. Здесь есть мечи, пистолеты и ножи для снятия скальпов, шлемы, ташки и эполеты, седла, шпоры, барабаны, копья, футляры для депеш, трубы, горны, сабли — вся грубая сущность романтики.

Этот музей — полная летопись военных и военно-морских событий с древних времен до дня «Д» в 1944 году. Есть экспонаты периода Второй мировой с 1939 по 1945 год, несколько красиво оформленных диорам, расположенных в хронологическом порядке: на них изображены битвы, начиная с времен норманнского завоевания и заканчивая высадкой британских и союзнических войск на берегах Нормандии, воздушные бои в небе над Британией.

В этих залах начинаешь понимать, что, вопреки общепринятому мнению, американцы, пожалуй, не лучшие в мире охотники за сувенирами. На протяжении веков британские солдаты и моряки с завидным постоянством пополняли коллекцию трофеев. Только представьте себе, что солдаты после каждой битвы подбирают какую-нибудь вещичку на память, чтобы послать домой маме. После битвы при Ватерлоо офицер медицинской службы, майор Уильям Уимпер установил очень высокий стандарт, присвоив цепь с садовых ворот Хогмонта! Но солдатский подвиг забывается быстро, и реликвии военных лет служат напоминанием о былых победах.

Стремление сохранить все, что предположительно может быть связано с именем героя нации, доведено до абсурда в экспонате под названием «Бутылка портвейна, часть коллекции вин лорда Нельсона, находившейся на корабле «Виктори» во время Трафальгарского сражения». Скоропортящийся продукт, бутылка вина пережила Трафальгар, а лорд Нельсон — нет! А как вам экспонат под названием «Спирт, в котором было законсервировано тело лорда Нельсона на борту «Виктори» по пути домой»? Или — «Зонтик герцога Веллингтона».

Бродя по этому удивительному и захватывающему музею, я и наткнулся на Маренго — коня светло-серой масти, 57 дюймов в холке, которого Наполеон купил в Египте после битвы при Абикуре. Этот конь стал любимцем Наполеона и носил императора, в частности, в битве при Маренго, откуда и взялось его имя, а также под Иеной, Ваграмом и при бегстве из-под Москвы. Всем известно полотно Верне, посвященное переходу через Альпы: Наполеон на этой картине изображен верхом на Маренго.

Увы, ныне от Маренго, гордо ступавшего в былые дни по карте Европы, остался один скелет. Он помещен под стекло и стоит будто на цыпочках, что производит жуткое впечатление. При взгляде на этот череп, эти ребра и металлические стяжки, удерживающие скелет в целости, пробирает дрожь и невозможно отделаться от мысли: «Почему же его не похоронили как положено?» Ведь что бы потомки ни говорили о том или ином воине, лошадь этого воина, как жена Цезаря, всегда вне подозрений.

При Ватерлоо Маренго был ранен, а после низвержения Наполеона конь стал собственностью лорда Петре. Затем его купил генерал Ангерштайн, использовавший Маренго как жеребца-производителя в своем поместье в Или. О коне всемерно заботились, а когда он умер от преклонного возраста, из его копыт изготовили две табакерки (одна по сей день находится в караульной Сент-Джеймского дворца); скелет же, к сожалению, сохранили.

Разглядывая беднягу Маренго, я вспоминал знаменитых лошадей — из истории, из литературы, из легенд; все они по-прежнему молоды и прекрасны в людской памяти, ибо никто не видел их печальных останков: Эль-Бурак, конь, вознесший пророка Мухаммеда на седьмое небо; Буцефал, который покорился лишь Александру Великому; Пегас, крылатый конь Аполлона; Ксанф, конь Ахиллеса; Инцитат, которого безумец Калигула назначил консулом; Ламри и Спумадор, скакуны короля Артура; Грани, конь Зигфрида; Розабель, любимая верховая лошадь Марии Стюарт; Дженни Геддес, кобыла Роберта Бернса. Среди комических лошадиных образов на ум первыми приходят Росинант, жеребец Дон Кихота, и тощая страдалица Гриззл, потрусившая с доктором Синтаксом на спине на поиски Живописности.

Все эти лошади — настоящие, живые и прекрасные образы. И таким же, до этого момента, для меня был и Маренго. И даже когда во время представления какая-нибудь белая лошадь флегматично стояла посреди огней фейерверка с актером на спине, образ настоящего Маренго оставался в неприкосновенности. Его копыта слишком твердо стояли на земле пастбищ страны бессмертия.

Как бы мне хотелось, чтобы несчастные останки этой лошади убрали в запасники и показывали только ветеринарам.

4

Эшафот, на котором был обезглавлен Карл I, был возведен на уровне нижних окон Банкетного зала, возле современного входа в музей. В то время — в 1649 году — Банкетный зал был не отдельным зданием, как сейчас, а частью беспорядочного лабиринта внутренних двориков и построек всех времен, составлявших дворец Уайтхолл.

Под прямым углом к Банкетинг-хаус примыкало более раннее строение с четырьмя фронтонами, закрывавшее вид на Вестминстер. Потом следовало краснокирпичное здание с башенками — привратницкая Холбейн-Гейт, похожая по стилю на нынешние ворота в конце улицы Сент-Джеймс. С другой стороны улицы находилось еще несколько построек. А потому сцена казни короля разворачивалась в тупиковой улочке или во внутреннем дворе.

Эта экзекуция вызвала ужас и возмущение во всех цивилизованных странах, так же как и убийство царя в наши дни, но, по крайней мере, убийство русского царя было честным, его не прикрывали лицемерным фарсом издевательского судебного процесса. В долгой летописи английской истории, полной трагических событий и проявлений силы человеческого духа, не было более благородной смерти, чем смерть короля Карла I. Его поведение во время так называемого суда, его мужество в последние дни перед казнью и его смерть, подобная смерти святого мученика, обратила многих непримиримых врагов Короны в друзей и соратников.

Приговор был зачитан в Сент-Джеймском дворце 28 января 1649 года, а казнь совершилась 30 января. Стояла холодная зима, синее небо затягивало снеговыми тучами. Король пребывал в спокойном смирении. Его жена, Генриетта Мария, которую он страстно любил, была во Франции и в этот момент находилась в осажденном Фрондой Лувре. Она узнала о смерти мужа лишь месяц спустя. 29 января детям Карла (четырнадцатилетней принцессе Елизавете и девятилетнему Генриху, герцогу Глостерскому), которые попали в руки сторонников парламента, позволили попрощаться с отцом.

Впоследствии в воспоминаниях об этой встрече принцесса напишет, как расплакалась при виде отца в потрепанной одежде, с поседевшими волосами и отросшей бородой. Он усадил дочь на колени, стал утешать ее и велел внимательно выслушать то, что он скажет. Отец попросил не горевать о нем и назвал несколько религиозных книг, которые она должна прочесть. Он сказал, что простил своих врагов, попросил Елизавету передать матери, что в мыслях он всегда был с нею, и добавил, что умирает как мученик и не сомневается, что Господь вознаградит его за мучения.

— Милая, ты ведь забудешь мои слова, — промолвил король.

— Нет, — отвечала плачущая принцесса. — Я никогда не забуду, до самой смерти.

И пообещала записать все, что услышала.

Затем Карл взял на руки своего маленького сына и сказал:

— Сынок, твоему отцу скоро отрубят голову.

Маленький Генрих «пристально глядел на отца».

— Запомни мои слова, дитя. Мне отрубят голову и, может быть, провозгласят тебя королем, но помни: ты не король, пока живы твои братья, Карл и Яков.

И мальчик ответил:

— Скорее меня разорвут на кусочки!

Затем король разделил между ними бывшие при нем королевские драгоценности — в основном ордена Подвязки и Святого Георгия, чья ценность заключалась только в украшавших их камнях.

— Это все, что я могу вам дать, — произнес король.

Затем он обнял плачущих детей и, не желая затягивать тяжелое прощание, направился к себе в спальню. Но, услышав полный боли и отчаяния крик принцессы Елизаветы, он вернулся, заключил ее в объятия и расцеловал мокрые щечки девочки. Затем детей отвели в Сайон-хаус.

На следующее утро Карл проснулся еще до рассвета. Сэр Томас Герберт спал в эту ночь рядом с ним на тюфяке, и впоследствии он описал последние часы короля с точностью до минуты.

— Я поднимусь, — сказал король. — Сегодня у меня много дел.

Он велел Герберту подстричь и причесать его. Карл попросил принести ему еще одну рубашку, поскольку боялся, что на улице его от холода проберет дрожь, а враги расценят это как трусость.

— Я не боюсь смерти, — добавил он.

Когда рассвело, появился старый епископ Джаксон, они помолились. По одним данным, в восемь, по другим — в десять часов утра король покинул Сент-Джеймский дворец и направился к Уайтхоллу. Он сказал, что небольшая прогулка через парк согреет его и поможет разогнать по жилам кровь. Король был одет в длинный черный плащ, красный полосатый жилет и серые чулки. На груди сверкала звезда ордена Подвязки. Вдоль всего пути короля выстроились солдаты, а впереди и позади под барабанный бой шагали алебардщики со знаменами, поэтому разговаривать было трудно. По правую руку короля шел епископ Джаксон, а слева, с непокрытой головой, — полковник Толинсон, офицер армии Кромвеля. Проходя быстрым шагом через парк, Карл указал на одно из деревьев и сказал, что оно было посажено его братом Генрихом.

По прибытии в Уайтхолл короля отвели в его спальню. Даже в этот последний час, хоть Карл о том и не догадывался, приказ палачу еще не был подписан. Пока король исповедовался, Кромвель с помощью насмешек и угроз пытался заставить двух своих военачальников подписать этот приказ. Один из них, полковник Хэнкс, после личного общения с королем выступал против казни. В конце концов ему нашли замену, и не успели высохнуть чернила на указе, как короля призвали на эшафот. Было около часу дня.

Епископ убедил короля съесть кусочек хлеба и выпить бокал кларета. Когда присяжные собрались на суд, король со спокойным достоинством прошел по галереям дворца мимо шеренги солдат, сдерживающих толпу. Люди молча наблюдали за тем, что Герберт назвал «самым печальным зрелищем за всю историю Англии».

Король пересек Банкетный зал (тот самый, где сегодня размещаются экспонаты в стеклянных витринах), направляясь к его северному концу, где вместо современного входа находилась стена примыкающего здания. Сквозь окно в этой стене — или сквозь амбразуру — Карл вышел на студеный январский воздух и направился к затянутому в черное эшафоту.

В скопившейся на дороге к Чаринг-Кросс толпе, среди людей, пытавшихся подобраться поближе к оцепленному солдатами эшафоту, находился и пятнадцатилетний мальчуган, которому впоследствии предстояло поведать нам о жизни в эпоху Карла II, — Сэмюэль Пипс. Предполагая, что король может заупрямиться и не станет добровольно класть голову на плаху, палачи закрепили у подножия эшафота два железных кольца с пропущенной через них веревкой; эту веревку думали накинуть на королевскую шею и пригнуть голову Карла к плахе. Но веревка не понадобилась.

Подойдя к эшафоту, Карл надел белую атласную шапочку. Палачи выглядели жутко: главный палач Брэндон — или как там его звали — облачился в тесное шерстяное трико, а лицо скрыл под уродливой маской. Его помощник в дополнение к маске нацепил фальшивую бороду. Король спросил палачей, не мешают ли им его волосы, и, выполняя просьбу, зачесал их назад, после чего сказал епископу Джаксону: «Господь милосердный со мной, и Он поддержит меня».

— Я иду от порченого венца к непорочному, который никто не сможет очернить — никто в целом свете! — промолвил король немного погодя, вновь обращаясь к епископу. Затем он еще раз спросил у палача, не мешают волосы. Сняв свой черный плащ и передав орден епископу, король произнес знаменитое: «Помни!», о чем неоднократно писали. Потом он повернулся к палачу и сказал:

— Я прочту короткую молитву и подам вам знак рукой.

Король еще раз повторил эти слова и попросил палачей удостовериться, что плаха (которая была очень низкой) установлена надежно.

Его величество снял дублет, снова надел плащ и обратился к Богу. Он опустился на колени и уже хотел положить голову на плаху, когда один из палачей подошел к королю, чтобы убрать его волосы под сатиновый колпак. Король подумал, что тот хочет нанести удар, и велел палачу подождать сигнала. Повисла короткая пауза. Затем король опустил голову на плаху, и палач отсек ее в одно мгновение. Второй палач — загадочный мужчина в маске с седой бородой — поднял отрубленную голову и прокричал: «Вот голова предателя!»

Через несколько секунд с разных сторон появились два кавалерийских отряда и начали теснить собравшихся на площади людей к Чаринг-Кросс. В ужасе от увиденного, ошеломленная толпа рассеялась. Говорят, на протяжении всего этого дня и всей следующей ночи на улицах Лондона было пусто и тихо, а многие лондонцы и вовсе остались дома под предлогом очень холодной погоды.

Тело короля перенесли в одну из комнат Уайтхолла, где доктор Тофам, хирург генерала Фэйрфакса, забальзамировал его, пришив голову обратно к туловищу. После чего открыли доступ к телу, чтобы народ удостоверился, что король действительно мертв. Неделю спустя катафалк, запряженный шестью лошадьми и накрытый бархатным покровом, появился на Виндзорской дороге. За ним следовали четыре кареты, в которых находилось не более дюжины людей во главе с Томасом Гербертом, оставшихся верными королю до самого конца и даже после.

По прибытии в Виндзор Томас Герберт предъявил коменданту крепости распоряжение парламента о том, что тело короля следует поместить в любую подходящую усыпальницу на территории замка. Решили осмотреть часовню Святого Георгия. Что и было сделано, и один из присутствующих, простукивая полы возле клироса, услышал глухой звук. Под плитами пола обнаружился вход в склеп, где стояло два гроба: большой и маленький, накрытые бархатными покрывалами. Покровы показались присутствующим совершенно новыми, несмотря на то, что находились здесь уже больше века. Большой гроб, как выяснилось, принадлежал Генриху VIII, а маленький — его третьей жене, Джейн Сеймур. Тело короля Карла было решено оставить здесь, в обществе неожиданных соседей.

Герберт и его люди направились в замок, чтобы принести гроб с телом Карла из прежней спальни короля, строго-настрого наказав церковному сторожу закрыть двери часовни и ни под каким предлогом никого туда не впускать. Сторож выполнил все в точности, но никто не знал, что в часовне спрятался солдат, и как только двери закрылись, он выбрался из укрытия и спустился в склеп в поисках какой-нибудь ценной добычи. Он отрезал кусок бархата с большего гроба и пробил в крышке отверстие, через которое вытащил одну из костей Генриха VIII. Когда его арестовали, вор объяснил, что хотел сделать из кости рукоятку для ножа.

Тем временем тело короля осторожно перенесли в часовню. Печальный груз опустили в склеп к гробам Генриха VIII и Джейн Сеймур. Епископ Лондонский приготовился было к заупокойной службе, но комендант запретил. Похороны проходили в полном молчании.

Карл I упокоился бок о бок с монархом, который правил страной больше века назад и разительно отличался от казненного характером и темпераментом, хотя Карл с симпатией отзывался об абсолютизме Генриха. Могила королей оставалась непотревоженной на протяжении ста сорока четырех лет, пока в 1813 году рабочие, которые занимались перестройкой часовни, случайно не пробили дыру в стене склепа и не обнаружили внутри три гроба бок о бок.

Такое впечатление, что в то время, несмотря даже на показания непосредственных свидетелей похорон (например, Томаса Герберта), о месте последнего упокоения короля Карла ходили самые разные слухи. Когда до принца-регента дошли известия, что в часовне найден склеп, он решил вскрыть усыпальницу и убедиться, действительно ли третий гроб принадлежит Карлу I. Поэтому 1 апреля 1813 года сам принц-регент, его брат, герцог Камберлендский, декан Виндзора, и сэр Генри Хэлфорд, главный придворный врач, направились в часовню. Гробницу вскрыли, а затем в свинцовом гробу с надписью «Король Карл» и датой его смерти сделали квадратное отверстие.

Сэр Генри Хэлфорд впоследствии описал всю последовательность отвратительных действий, которые производились с телом. Распутав саван, покрывавший голову короля, обнаружили, что голова отделилась от туловища, к которому была пришита после казни. Голову вынули из гроба и осмотрели: черты лица в точности совпадали с портретом Карла I кисти Ван Дейка. Волосы и борода хорошо сохранились, борода все еще была рыже-каштанового цвета. На шее ясно просматривался след от удара топором. Сэр Генри, возможно, для медицинского отчета, взял с собой один из шейных позвонков короля, один зуб и отрезал прядь волос с бороды. Затем гроб запаяли и вновь запечатали склеп.

Сэр Генри Хэлфорд заботливо сохранил останки Карла I, поместив их в маленькую эбонитовую коробочку вместе с описанием, выгравированным на пластинке с обратной стороны крышки. Сэр Хэлфорд завещал шкатулку сыну, который впоследствии передал ее своему наследнику. Внук сэра Хэлфорда рассудил, что останки короля стоит вернуть обратно в виндзорский склеп, и подарил коробочку Эдуарду VII, когда тот был еще принцем Уэльским.

Затем королева Виктория дала разрешение снова вскрыть склеп. 13 декабря 1888 года по окончании вечерней службы настоятель с двумя канониками и тремя рабочими вскрыли полы и разобрали кирпичный свод склепа. Прямо над гробом короля Карла рабочие проделали в своде склепа отверстие диаметром 18 дюймов. Затем в часовне появился принц Уэльский, он опустил шкатулку с останками на крышку гроба. Рабочие заложили отверстие кирпичом и восстановили покрытие пола. Все это было проделано при закрытых дверях.

Хотя обстоятельства смерти Карла были подробно описаны непосредственными свидетелями, есть несколько спорных моментов, о которых историки и другие заинтересованные лица не устают дискутировать из поколения в поколение. Одна из наиболее занимательных проблем — кто же все-таки нанес королю смертельный удар?

Городским палачом в то время был человек по имени Ричард Брэндон. Он жил на Розмари-лейн, в Уайтчепеле. У современников сложилось мнение, что Брэндон отказался принимать участие в казни короля Карла, а потому пришлось искать того, кто согласился бы выполнить миссию палача. Сошлемся на дневники графа Лестера, опубликованные в «Sydney Papers»: «Я своими ушами слышал, что Ричард Брэндон, городской палач, категорически отказался участвовать в казни и заявил, что скорее умрет, чем пойдет на это». Все письменные свидетельства сходятся в одном: что палач и его помощник были так превосходно замаскированы (один в маске, а второй — в маске и с фальшивой бородой), что никто не смог опознать их. Граф Лестер уверяет, что на палачах была морская форма, возможно позаимствованная. Если свидетельство графа соответствует действительности, то крайне маловероятно, что городской палач принимал в экзекуции хоть какое-нибудь участие: согласись он казнить короля, зачем бы ему маскироваться? Все равно все его друзья и соседи по Розмари-лейн знали бы об этом, даже не беря в расчет тот факт, что он наверняка был достаточно легко узнаваемой личностью.

Так же очевидно, что те, у кого во времена правления Карла II была возможность проверить спорные факты, не верили, что это Брэндон обезглавил короля. К тому же неоднократно предпринимались попытки выяснить, кто все-таки скрывался под масками палачей. Подозревали многих. Одним из подозреваемых был Генри Портер, содержавшийся в дублинской тюрьме. Герцог Ормондский и совет Ирландии потребовали, чтобы Портер предстал перед английским судом «как человек, чьей рукой был обезглавлен наш покойный сюзерен, король Карл», но власти проигнорировали это требование. Подозрение также пало на некоего Уильяма Уокера, который погиб в сражении под Шеффилдом в 1700 году. На вопрос, кто же нанес королю смертельный удар, полковник Хэкер, конвоировавший Карла к месту казни, ответил, что не знает, но думает, что палачом был «майор». Полковник пообещал выяснить, так ли это, но нигде нет ни единого упоминания о подобном расследовании. Поэтому личность названного «майора» и по сей день остается загадкой.

Возможно, во времена Республики разные проходимцы просто хвастались спьяну, что это они казнили короля.

Логично предположить, что тайну могла бы раскрыть предсмертная исповедь Брэндона, который заболел и умер через несколько месяцев после казни. Он был похоронен при церкви Святой Марии в Уайтчепеле. Запись в книге регистрации гласит: «Ричард Брэндон. Возможно, обезглавил Карла I». Очень любопытен тот факт, что, кто бы ни был автором этой записи, он явно был знаком со странной исповедью Брэндона и тем не менее ставил под сомнение его участие в казни.

Признание Брэндона заключалось в том, что через час после казни он получил 30 фунтов монетами в полкроны. А также вынул из карманов Карла маникюрный прибор, флакончик с гвоздичным маслом и носовой платок. Один господин из Уайтхолла предложил Брэндону 20 шиллингов за маникюрный прибор, но тот отказался, хотя затем, вернувшись на Розмари-лейн, продал все за 10 шиллингов.

Сразу после кончины Брэндона была издана брошюра, которая сейчас хранится среди других документов Гражданской войны в Британском музее. Ее заголовок: «Предсмертная исповедь Ричарда Брэндона, палача, относительно казни покойного короля Карла I». Согласно упомянутому тексту, Брэндон свидетельствовал, что, «вернувшись домой после казни короля, отдал жене 30 фунтов со словами: «Это самые большие деньги, которые я заработал в жизни, потому что они будут стоить мне жизни»». Эти пророческие слова вскоре полностью подтвердились, потому что с того дня Брэндон очень плохо себя чувствовал. И несмотря на то что Господь покарал его болезнью, а друзья увещевали и призывали к покаянию, он упорствовал в своих пороках и дурных склонностях. И на смертном одре, не слушая ничьих уговоров, палач ругался и изрыгал проклятия, указывал рукой на какие-то невидимые остальным образы, которые стояли у него перед глазами.

«Примерно за три дня до смерти он уже лежал молча, только стонал и тяжко вздыхал, и затем скончался в мучениях».

Очевидно, соседи Брэндона не сомневались, что именно он казнил Карла, так как на похоронах в толпе разгневанных горожан раздавались выкрики: «Закопать его в навозной куче!» Они даже угрожали «разорвать тело на куски». И все же удивительно, что в то время, как жители Уайтчепела были уверены в том, что Брэндон был палачом короля, правительство Карла II, двенадцать лет спустя, предпринимало розыски человека, нанесшего королю смертельный удар.

Вторая интригующая история, связанная с казнью Карла I, о которой также очень много написано, связана с толкованием слова «Помните», которое так торжественно произнес король, обращаясь к епископу Джаксону, когда передавал ему орден Святого Георгия. Что за тайное взаимопонимание было между королем и епископом? Считается, что Джаксона официально спросили об этом после казни, но что он ответил — никто не знает. Тайна так и не раскрыта, если она и существует.

Есть мнение, что слова Карла напоминали о послании к супруге, Генриетте Марии, которая находилась во Франции. Орден Святого Георгия отличался великолепной отделкой: оникс в обрамлении двадцати одного бриллианта. На одной стороне — изображение Святого Георгия и дракона, а на другой — маленький медальон с портретом Генриетты Марии. Возможно, Карл просил епископа Джаксона передать королеве, что только в последний миг своей жизни он расстался с ее портретом.

Согласно другому предположению Карл хотел напомнить епископу, чтобы тот удостоверился, что орден Святого Георгия передан старшему сыну короля, Карлу. Это похоже на правду, поскольку есть мнение, что один и тот же орден изображен на портрете Карла I кисти Ван Дейка (который сейчас можно увидеть в Хэмптон-Корте), а также на портретах Якова II и Старшего Претендента[25] (которые находятся в Национальной портретной галерее). Говорят, этот орден постоянно носил Молодой Претендент, он же Красавец принц Чарли, а после его смерти, возможно, перешел в собственность герцога Веллингтона, и затем, по какой-то прихоти судьбы, вернулся обратно в Виндзор, где предположительно находится по сей день.

Третий вопрос, который не перестает вызывать разногласия и споры (понятия не имею почему), — это поза, в которой умер король Карл. Стоял ли он в тот момент на коленях, положив голову на плаху (которая была не меньше двух футов высотой), или лежал на помосте плашмя? Есть множество доказательств, что верно именно второе предположение.

«Плаха была столь низкой, — пишет Уорбертон в своей «Истории принца Руперта и роялистов», — что королю пришлось лечь на помост ничком. Я лично видел две гравюры того времени, — утверждает хронист, — на которых король изображен именно так».

Во время дискуссии на эту тему в газете «Таймс» в 1890 году лорд Розбери заявил, что является владельцем картины с изображением казни Карла I. По его словам, эта картина была написана одним голландцем — очевидцем экзекуции, причем тот покинул Англию сразу после казни, заявив, что не будет жить в стране, которая способна убить своего короля. На этой картине король изображен лежащим на помосте. Еще одно доказательство приводит Ричард Дэйви в своих «Зарисовках Лондона». Он пишет, что у него есть письменное свидетельство очевидца казни на французском языке, в котором ясно утверждается, что Карл лег на живот — «Couche sur son ventre». И точно в такой же позе шесть недель спустя были казнены герцог Гамильтон и лорд Кэпел в Старом дворике Вестминстера.

5

Каждое утро в Лондоне отмечено знаменательным событием: ровно в 11 часов из ворот казармы конногвардейцев выезжает королевская кавалерия. В блистательной парадной форме, бряцая оружием, гвардейцы спускаются по Найтс-бридж, Конститьюшен-Хилл и Пэлл-Мэлл. Ветер раздувает белые плюмажи, солнце сверкает на обнаженных клинках, кони эффектно пританцовывают на задних ногах, и всадники сдерживают их, сжимая крупы коленями, обтянутыми белыми лайковыми лосинами.

Двое часовых у здания Конной гвардии настолько гармонируют с легкомысленным шиком города, что их можно принять за ангелов-хранителей столицы. Ни один маленький мальчик не может похвастаться тем, что он действительно видел Лондон, если его ни разу не водили посмотреть на караул. Часовые не шелохнутся, шпаги опущены, козырьки медных шлемов находятся точно над переносицей, высокие сапоги со шпорами уперты в стремена. Время от времени гвардейцы переводят взгляд с предмета на предмет, да ветер шевелит плюмажи из белого или красного конского волоса над их головами — вот и все движение.

Интересно было бы узнать, сколько километров фотопленки потрачено на съемку этих часовых, в каком количестве фотоальбомов в самых отдаленных уголках земли эти фотографии занимают почетное место.

Кому-то может посчастливиться увидеть смену караула. К часовым подъезжают сменщики и становятся позади караульных будок. В задней части каждой будки открываются ворота, и, в то время как прежние часовые выезжают спереди, новые въезжают в будку сзади: то есть в какой-то момент в будке находится только хвост отстоявшего свою смену коня и голова его сменщика.

Ежедневная смена караула в Уайтхолле — такое, казалось бы, обычное, даже однообразное зрелище — никогда не надоедает толпам зрителей, собирающимся здесь с весны до осени. Одна пара часовых на вороных лошадях становится против другой такой же пары, и больше ничего не происходит, никаких фанфар. Ничего необычного, кроме великолепия сверкающих нагрудников, плюмажей, обнаженных шпаг в обрамлении изящной сводчатой арки ворот. Затем раздается бой часов: внезапно эта живая картина распадается без всякой затейливости, и двое часовых удаляются по направлению к конюшне.

Однажды утром, движимый любопытством, я спросил у одного из зрителей, стоявшего рядом со мной:

— Что же они охраняют?

— Военное министерство, — отозвался мужчина, вынув трубку изо рта и указывая на здание Конной гвардии.

— А я думал, что Военное министерство вон там, — возразил я, показав на здание на другой стороне улицы.

— Ну, это тоже Военное министерство, — безапелляционно заявил мой собеседник и отвернулся.

На самом деле правда в том, что лейб-гвардейский кавалерийский дворцовый полк, так звучит название целиком, охраняет традицию. Раньше здесь находились ворота Холбейн-Гейт во дворец Уайтхолл, а также двор для тренировок и состязаний, в котором первоначально располагались гвардейские казармы. Поэтому здесь и выставляли часовых — со времен правления Карла II, а может быть, и ранее. Ворота и казармы снесли уже много веков назад, а пост гвардии все еще существует и сменяется как часы.

Есть несколько фактов, касающихся Королевской гвардии, которые, возможно, не известны ее многочисленным почитателям. Количество и состав гвардейцев зависят от одного-единственного фактора — присутствия в столице короля и королевы. Если оба их величества находятся в Лондоне, обеспечивается полная, или «длинная», охрана. Она состоит из одного капитана, одного лейтенанта, одного унтер-лейтенанта, двух сержантов, одного трубача и шестнадцати кавалеристов. В отсутствии короля и королевы обеспечивается «короткая» охрана, состоящая из одного унтер-лейтенанта, одного сержанта и двенадцати кавалеристов.

При этом, по старинной традиции, смена охраны с «длинной» на «короткую» должна происходить точно в тот момент, когда король и королева покидают пределы Лондона. Если, к примеру, их величества покидают столицу на поезде, который отправляется с Паддингтонского вокзала в 10.47 утра, то смена охраны происходит именно в эту минуту. Точное время выезда их величеств всегда сообщается Королевской гвардии заранее, чтобы можно было заблаговременно произвести соответствующие уставу изменения.

Эта удивительная традиция появилась на свет довольно любопытным образом. В далеком прошлом король всегда покидал столицу в карете только в сопровождении своего гвардейского эскорта. Лейб-гвардейцы сопровождали карету Карла II в Ньюмаркет, а Георгов — как в Виндзор, так и во многих личных поездках. В наши дни королевский эскорт можно увидеть только по особо торжественным случаям. Тем не менее суть сохранившейся традиции в том, что на выезде из города короля сопровождает его кавалерия, пусть даже и невидимая глазу!

По окончании короткой утренней церемонии у здания казарм Конной гвардии толпа зрителей рассеивается вместе с волшебным очарованием: кто-то направляется к Чаринг-Кросс, другие — к Вестминстеру, где можно задержаться и осмотреть Кенотаф, памятник великим сражениям прошлого. Но редкий турист не преминет остановиться на Даунинг-стрит. Это исключительно английская черта — такое знаменитое место — и совсем незаметная улочка, маленький тупичок, где стоит всего несколько старых домов на одной стороне и здания правительства на другой. Смотришь на строгий и безыскусный фасад дома номер 10 — и не подозреваешь о том, что за ним находится впечатляющий зал заседаний кабинета министров, где в наше время проводится столько судьбоносных собраний. А в маленьком мощеном садике — обычном лондонском садике на заднем дворе этого самого дома номер 10 — в 1940 году сэр Уинстон Черчилль задумывал и обсуждал возможность совершить тайное путешествие через Атлантику на встречу с президентом Рузвельтом.

Сэр Джордж Даунинг, в чью честь названа эта улица, был скользким и хитрым политиком-оппортунистом. Он стал республиканцем во времена Кромвеля, а затем, когда Карл II вновь возвратился на трон, быстренько сменил окраску и заделался ревностным роялистом. Забавно, но этот человек к тому же был вторым по счету выпускником Гарварда. Когда Даунингу было пятнадцать лет, его семья эмигрировала в Новую Англию по приглашению Джона Уинтропа, первого губернатора штата Массачусетс. Но Америка, по-видимому, оказалась мала для неуемных даунинговских амбиций, и он вернулся в Англию в возрасте двадцати двух лет — не отягощенный никакими моральными принципами, кроме эгоизма и личной выгоды.

Период Республики был самым подходящим временем для таких авантюристов, как Даунинг. В начале тридцатых годов он уже прочно обосновался на новом месте и был одним из лидеров движения в поддержку Кромвеля. Кромвель в качестве британского резидента послал Даунинга в Гаагу, где тот в полной мере проявил свои способности к плетению интриг и игре на два фронта. В Гааге Даунинг самым мелодраматичным образом встретился с Карлом, который в то время жил в изгнании в Брюсселе. Король решил тайно приехать в Гаагу, чтобы повидаться со своей сестрой, принцессой Оранской. Шпионы Даунинга, по-видимому, сообщили своему шефу о приезде короля. Несмотря на то что, передав Карла в руки Кромвеля, Даунинг мог бы весьма значительно продвинуть свою карьеру, он избрал совершенно другую линию поведения. Однажды ночью, после того как Карл прибыл в Гаагу, «пожилой, почтенного вида мужчина с длинной седой бородой, в обыкновенном сером костюме» пришел в гостиницу, где остановился король, и стал умолять позволить ему увидеться с ним. Когда старика провели к Карлу, старик упал на колени и, сорвав фальшивую бороду, оказался Джорджем Даунингом — эмиссаром Кромвеля. Он предупредил Карла, что голландское правительство обещало выдать короля английскому парламенту, если тот осмелится приехать в Голландию. Возможно, это предостережение спасло королю жизнь, поскольку если бы его арестовали и передали Кромвелю, он, скорее всего, разделил бы печальную участь своего отца, Карла I.

Несмотря на этот благородный поступок, Даунинга наверняка ждала бы тюрьма, когда Карл вернулся на трон. Но гениальный талант к выживанию спасал его от любой опасности. У Даунинга находились документы, компрометирующие семью неких Говардов, и он убедил Тома Говарда, брата графа Саффолка, ходатайствовать за него перед королем. Примечательна причина, которую Даунинг привел в оправдание своего политического двуличия: он заявил, что его «засосало» в республиканство в юные годы, когда он жил в Америке, но теперь, став старше и благоразумнее, он понял, как сильно заблуждался. И это заявление было сделано почти за полтора столетия до «Бостонского чаепития»! Вероломные настроения жителей Новой Англии были настолько хорошо известны во времена правления Карла II, что подобная попытка реабилитировать себя воспринималась без удивления. Вот интересное доказательство того, что уже тогда знали о стремлении американских колонистов к независимости: в «Дневнике» английского хрониста Джона Ивлина находим запись от 26 мая 1671 года о том, что на заседании совета, где присутствовал и Ивлин, говорилось, что при теперешнем состоянии американских колоний «есть опасение, что они будут стараться получить полную независимость от Англии». Так что те американцы, которые полагают, будто республиканские настроения распространились в обществе в георгианскую эпоху, явно ошибаются.

Когда Карл II вновь воцарился на троне, Джордж Даунинг разрывался между выгодными должностями на родине и сложными миссиями за границей. Сэмюэль Пипс был его клерком в Эксетере в 1660 году (когда и начал вести свой дневник), и Даунинг однажды похвастался ему, что его голландские агенты хорошо работают, «они умудрились выкрасть ключи из кармана Де Витта, пока тот спокойно спал в своей постели; этими ключами они открыли кабинет и изъяли документы, которые показали Даунингу, а через час уже вернули все бумаги на место и положили ключи обратно в карман Де Витта». Де Витт — это, конечно же, тогдашний глава голландского правительства.

Самым неприглядным успехом Даунинга была, наверное, его охота за бывшими друзьями-цареубийцами в Голландии. Он арестовал троих из них и отправил в Англию на военном корабле. Пипс, восхваляя это достижение, тем не менее называет Даунинга «вероломным негодяем». По словам Пипса, Даунинг также был поразительно злым и скаредным по натуре. А Ивлин, который придерживается такого же плохого мнения о Даунинге, говорит, что тот поднялся из грязи в князи и в конце концов нажил огромное состояние.

Я думаю, правда здесь в том, что совершенно беспринципный негодяй с хорошо подвешенным языком был время от времени необходим для выполнения дипломатических миссий. Поэтому Карл покровительствовал Даунингу и, что бы ни думал о нем на самом деле, счел нужным пожаловать ему титул баронета и даровал участок земли в Уайтхолле. Скорее всего, именно на этой земле Даунинг и построил улицу, которую мы знаем как Даунинг-стрит.

Ирония состоит в том, что затем имя этого подлеца облетело весь мир и стало синонимом британского искусства управления государством.

6

Какое потрясающее чувство охватывает, когда ранним утром идешь вдоль здания Уайтхолла: светит солнце, на окнах министерства внутренних дел в ящиках цветут герани, тяжелыми складками ложатся флаги Кенотафа, молочник подходит к дому номер 10, красные омнибусы движутся от Чаринг-Кросс — одни идут к мосту Ватерлоо, другие к вокзалу Виктория, третьи в Челси.

Если у союза наций, которое теперь называют содружеством, есть сердце, то именно здесь, в Уайтхолле, можно услышать его биение. Сегодня, когда все прохожие выглядят в достаточной степени одинаково, никогда не знаешь, с кем столкнешься в Уайтхолле: будет ли это знаменитый военный в синей форме и черной шляпе, выдающийся государственный деятель, чиновники всех рангов — пожилые проконсулы, которые были представителями английской монархии в других странах, или люди, которые строили дороги и мосты, устанавливали власть закона в отдаленных областях империи. Уайтхолл так или иначе посещают все, кто работает в самых разных уголках земли. Наверное, мало кто из англичан ни разу не бывал здесь по какому-либо делу, мало кого из нас ни разу не вызывали в Уайтхолл, и только немногие ни разу не заполняли анкету, чтобы потом терпеливо ждать своей очереди в одной из многочисленных приемных.

Совсем рядом с Уайтхоллом, в приемной старого министерства по управлению колониями на Даунинг-стрит, состоялась единственная встреча адмирала Нельсона и Веллингтона. Забавно, что Нельсон не знал Веллингтона в лицо, а тот сразу узнал адмирала в невысоком мужчине с грустными глазами и пустым рукавом, заправленным за борт сюртука. Вот уж действительно неожиданная встреча! И какое несходство характеров. Веллингтон впоследствии холодно отметил, что Нельсон начал говорить «исключительно о себе, в такой, надо сказать, тщеславной и глупой манере, что я был неприятно удивлен и испытывал почти что отвращение к собеседнику». Затем Нельсон вышел из приемной, а когда вернулся, уже выяснив, кто этот худощавый мужчина с неприязненным выражением лица, беседовавший с ним ранее, манеры адмирала резко поменялись. «Он заговорил, — вспоминает Веллингтон, — как офицер и государственный деятель».

Подобные случайные встречи, пусть даже и не столь высокого уровня, все еще ежедневно происходят в приемных Уайтхолла.

Я часто спрашиваю себя, в чем же заключается очарование Лондона, что так восхищает и поражает в нашей столице, как ни в каком другом городе мира, кроме, наверное, Рима? Что это за странное, тревожащее видение мостов, шпилей, башен и многолюдных улиц, которое временами посещает тебя, когда ты уезжаешь в другие края, и которое приносит столько же радости, сколько боли? Наверное, разгадка заключается в многовековой истории Лондона. За каждым древним памятником открывается новое время, и позади что-то осталось, и так далее, сквозь века, поэтому Лондон, который мы видим сегодня, складывается из исторических образов разных эпох, проглядывающих сквозь современность. И любить его — значит погружаться в поклонение его предшественникам. Лондон — это место, где миллионы людей жили и умирали в течение очень долгого времени, определенное место на земле, которое жители орошали своей кровью, прославляли своим благородством и унижали своей низостью, разоряли и застраивали вновь, поколение за поколением, при этом никогда не разрушая видения прежних дней.

Уайтхолл — улица, пропитанная воспоминаниями и полная призраков. Таким грандиозным призрачным видением является, конечно же, сам дворец Уайтхолл, который был основной резиденцией династии Тюдоров и Стюартов. Именно здесь Генрих VIII венчался с Анной Болейн, Елизавета, увешанная драгоценностями, принимала многочисленных послов, а Карл II сардонически взирал на своих фавориток. Все это ныне исчезло: весь огромный шумный запутанный комплекс дворца стерт с лица земли, и теперь, идя по улицам между Уайтхоллом и Темзой, трудно себе представить отсвет свечей на гобеленах или услышать эхо игры на лютне или виолончели.

Тем не менее прямым и поныне существующим наследством старого дворца является тот факт, что в Уайтхолле множество правительственных учреждений и чиновников. Это произошло далеко не в одночасье: государственные службы уже много столетий назад начали захватывать здешнюю территорию. Сегодня мы и понятия не имеем о том, что значили слова «королевский двор» для людей прошлого. Ныне это просто место, где королевская семья живет в некоем подобии приватной обстановки, но раньше это был административный центр всей страны. Вокруг королевского двора группировались всевозможные ведомства, административные службы, которые затем развивались и превратились в то, что мы сейчас называем государственным аппаратом.

Королевский двор в прежние времена был громадной организацией, включавшей огромное количество аристократов и чиновников, с обслуживающим персоналом, чье присутствие принесло процветание всей округе, а отсутствие повлекло за собой нужду и безысходность. Суд, который раньше был столь тесно связан с королевским дворцом, впоследствии поменял расположение и теперь находится на Стрэнде, но современные эквиваленты старых государственных ведомств остались на прежнем месте, и спустя столетия их все еще можно найти в окрестностях дворца Уайтхолл.

Если вы ни разу не держали в руках карту или план старого Лондона, вы не сможете себе представить, как выглядел Уайтхолл до того времени, когда через территорию дворца была проложена широкая дорога от Чаринг-Кросс до Площади парламента. Тогда стоит сходить в Королевский музей обслуживания вооруженных сил, где есть точный макет Уайтхолла времен правления Стюартов.

Дворец занимал многокилометровую территорию между Темзой и Сент-Джеймским парком: это был гигантский четырехугольник, в центре которого находилось огромное пространство — собственно королевский парк, — а вокруг, как деревенские домики вокруг центрального луга, были разбросаны отдельные здания, каменные, кирпичные и деревянные. Это было очень живописное место, настолько же колоритное, как любая соборная площадь. Застройка не производилась по единому изначальному плану, просто время от времени, по мере необходимости, добавлялись новые здания. В результате появились красивые каменные строения эпохи Тюдоров, особняки в итальянском стиле, а рядом с этими великолепными зданиями мог приютиться какой-нибудь неброский домик, похожий на черно-белые коттеджи, которые сейчас можно увидеть в любой английской деревеньке. Дворец, как я уже сказал, был больше похож на большую деревню, чем на привычный нам образ королевской резиденции. И на протяжении всей истории приезжих иностранцев постоянно изумлял тот факт, что английские короли столь странно обеспечены жильем. Но, возможно, неспособность англичан построить для своего государя Лувр или Эскориал оказалась благоприятным фактором для английской монархии.

Во времена правления Карла II путешественник, желавший добраться от Чаринг-Кросс до Вестминстерского аббатства, был вынужден миновать королевский дворец, поскольку именно здесь пролегала одна из важнейших городских дорог. Возле Банкетного зала (единственной ныне сохранившейся части дворцового комплекса) справа можно было увидеть конюшни и казармы Королевской гвардии, примерно в том же месте, где сейчас находится здание Конной гвардии. А за ними располагался плац, огромное незастроенное пространство, где раньше устраивались рыцарские турниры, а сегодня проводятся парады.

С другой стороны находились ворота Холбейн-Гейт, красивое архитектурное сооружение из красного кирпича времен Тюдоров — северные ворота королевского дворца. Пройдя через этот вход, справа можно было увидеть группу зданий: крытые теннисные корты, площадку для состязаний и так далее, а слева тянулась длинная ограда парка. Если заглянуть через ограду, то за широким пространством газона можно было увидеть архитектурный ансамбль в строгом простом стиле, а за ним виднелись еще более высокие и величественные строения, возвышающиеся над крышами и дымовыми трубами. В этих зданиях с видом на Темзу и находилась собственно королевская резиденция.

Далее, прогулявшись немного вдоль ограды парка, вы добрались бы до ворот Кинг-стрит — южного входа во дворец. Пройдя через ворота, вы снова оказывались на улице за пределами дворца, а перед вами открывалось Вестминстерское аббатство.

Эта царственная деревня была основной резиденцией королевского двора со времен правления Генриха VIII и до восшествия на престол Вильгельма и Марии. Дворец исчез с лица земли всего за одну ночь. В 1693 году по вине беспечной прачки начался пожар, уничтоживший весь дворцовый комплекс, кроме Банкетного зала и нескольких прилегающих построек. Это еще один Большой лондонский пожар в миниатюре. Около ста пятидесяти домов были проглочены огнем, уничтожены тысячи внутренних помещений, а еще двадцать зданий взорвали, чтобы предотвратить распространение пожара. Королю Вильгельму, голландцу по происхождению, было все равно, ему никогда не нравился дворец Уайтхолл, и он уже жил в Кенсингтоне, когда случилось несчастье. После этого печального дня, когда королевский квартал Лондона с его многовековой историей был сожжен почти дотла, королевский двор переместился в Сент-Джеймский дворец, где располагается и в наши дни.

Что приходит в голову, когда мы обследуем улицы позади Уайтхолла, между авеню Конной гвардии и Ричмонд-террас, где так тесно сгруппированы дворцовые постройки, государственные здания, жилища аристократии, придворных, фаворитов и государственных деятелей? Возможно, нам вспомнится кардинал Уолси, который первым стал украшать Йорк-хаус (как первоначально назывался королевский дворец), или Генрих VIII, сделавший его еще прекраснее.

Можно воскресить в памяти ту ночь, когда во время большого пира вдруг зазвучала барабанная дробь, возвещая появление короля Генриха с друзьями, которые переоделись пастухами, только костюмы были из золотой парчи и малинового атласа, а бороды из золотых и серебряных нитей. Они притворились иностранцами и заявили, что до них дошел слух о том, что английские леди — самые красивые женщины в мире, поэтому они приехали, чтобы самолично в этом убедиться и поухаживать за прекрасными дамами. По окончании пира маски были сорваны, и король с придворными танцевали до упаду всю ночь напролет.

Также можно припомнить кончину короля Генриха, когда страх расползался по всему лабиринту коридоров Уайтхолла и люди шептались о том, что могучий королевский дуб вот-вот рухнет. Генриху было всего пятьдесят четыре года, однако он уже превратился в распухшую массу больной плоти, с седой бородой, отросшей почти до пояса. Поначалу никто не осмеливался сказать королю, что он умирает, пока наконец фаворит Генриха, сэр Энтони Денни, не отважился сообщить ему о приближении кончины. В ответ Генрих зарычал от гнева и боли: «Что за судьи вынесли мне такой приговор?» — «Ваши врачи», — ответил Денни. И когда испуганные доктора вновь собрались у ложа умирающего, Генрих, ненадолго обретя свой прежний вспыльчивый нрав, закричал: «После вынесения приговора жизнь преступника больше не касается его судей, поэтому пошли прочь отсюда!» И к моменту прибытия во дворец архиепископа Кентерберийского король был уже без памяти, и последним деянием того, кто принес на землю столько горя и бед, явилась обычная предсмертная агония.

Еще мы можем вспомнить королеву Елизавету, чья прославленная девственность была внешней политикой Англии во времена ее юности, а в старости стала дипломатическим соглашением. Елизавету на склоне лет лучше всего описывает немецкий путешественник Пауль Хентцнер.

«Затем вошла королева, — пишет он, — в свои шестьдесят пять лет (о чем он упоминает ранее) она выглядела очень величественно. Ее удлиненное лицо было все еще привлекательно, хоть и покрыто сетью морщин: маленькие, но очень живые и черные глаза, нос с небольшой горбинкой, узкие губы, уже гнилые зубы. В ушах — драгоценные серьги с жемчужинами, на голове у королевы — рыжий парик, поверх которого надета маленькая корона — по слухам, из лунебургского золота. Платье Елизавета носила с большим декольте, по традиции незамужних женщин того времени. На шее королевы сверкало ожерелье из великолепных драгоценных камней. Руки у нее тонкие, с длинными пальцами. Елизавета среднего роста, с полной достоинства осанкой и манерой держаться. Речь королевы была мягкой, но в то же время повелительной. В тот день она надела платье из белого шелка, с каймой из жемчужин, каждая размером с фасолину, а поверх платья — мантию из черного шелка с серебряными нитями, длинный шлейф позади несла фрейлина. Шею королевы охватывал продолговатый воротник из золота и драгоценностей. Елизавета прошла по залу во всем своем великолепии, милостиво заговорила сначала с одним из присутствующих, потом с другим… Обращаясь к королеве, все опускались на колени, но она то и дело поднимала говорящих движением руки. Куда бы ни обращала она свой взор, все падали ниц».

Также стоит припомнить дорогостоящие и очаровательные спектакли, которые никогда не проводились за пределами дворца и оставались исключительно экзотическим развлечением знати. Начало положил Генрих VIII, устраивая пышную и шумную игру в переодевания. Королева Анна Датская, супруга Якова I, продолжила эту восхитительную традицию, которая достигла своего пика во времена правления Карла II. Сколько труда и денег тратилось на эти поэтические водевили, почти невозможно себе представить. Некоторые спектакли были настолько же эффектны, как профессиональная постановка на Друри-лейн. Представьте себе спектакль по сценарию Бена Джонсона, поставленный Иниго Джонсом! Яков I предпочитал смотреть на акробатов и шутов, тогда как его жена Анна Датская обожала театр масок и вместе со своими фрейлинами была такой же ярой поклонницей этого замечательного жанра театрального искусства, как некоторые сейчас восхищаются русским балетом. Самым известным ее произведением, наверное, были «Маски ночи», когда королева и одиннадцать красавиц-аристократок появились на сцене, сидя в огромной золотой раковине, при этом их лица и руки были покрыты черной краской, как у негритянок. «Их одеяния были роскошны, но, по мнению некоторых зрителей, слишком легкомысленны для таких высокопоставленных особ». Стоимость этой постановки исчислялась тысячами фунтов стерлингов.

Во времена Карла I и его супруги Генриетты Марии подобные представления продолжались. Бен Джонсон, Мильтон, Флетчер, Кэрью и Селден писали для них стихи, Ланьер и Ферабоско — музыку, а Иниго Джонс создавал «машины» и декорации. Во время представлений использовалось так много свечей, что Карл, беспокоясь за свою коллекцию живописи, велел возвести для проведения спектаклей временную постройку, которую называли Карнавальным домом. Но начало гражданской войны положило конец развлечениям, и этот хрупкий аристократический цветок увял вместе со Стюартами.

Также нелишне будет напомнить о семейных скандалах в Уайтхолле, когда Карл I выгнал вон всех католических приспешников своей жены и приказал им убираться обратно во Францию, а Генриетта Мария в гневе разбила кулаком оконное стекло. Хорошо, что в последующие годы Карл II его супруга перестали ссориться и стали, возможно, самой любящей королевской четой во всей английской истории.

Затем можно напомнить о Карле II, живущем в Уайтхолле в окружении всех своих фавориток, как это описано у Ивлина: свечи мерцают на карточных столиках, на кону — две тысячи фунтов золотом, смех, движения рук, с галереи менестрелей доносятся французские любовные напевы, двери открыты в ночь. Можно представить себе, читая воспоминания Пипса, стайки тщеславных красавиц, которые весело щебечут в коридорах — они болтают, смеются и примеряют шляпки друг друга. «Это было самое очаровательное зрелище, — пишет Пипс, — которое я видел за всю мою жизнь — столько красивых женщин в роскошных одеяниях».

Еще приходит на ум одно февральское утро на берегу Темзы, когда пятидесятипятилетний хозяин всей этой радости и веселья лежал при смерти, говорил, как он устал жить, и просил прощения за то, что так долго не может отойти в мир иной.

Три года спустя, декабрьской ночью 1688 года, странные события имели место во дворце Уайтхолл. В окна стучал дождь, над крышами Лондона свистел ветер. Яков II и его супруга, королева Мария, как обычно удалились к себе в опочивальню в десять часов вечера. Они ждали, прислушиваясь, когда затихнут все звуки в темных коридорах дворца. Незадолго до полуночи королева переоделась в платье прачки. Появились две женщины в грубой простой одежде, они на цыпочках вошли в спальню, неся какой-то сверток. Развернув льняные пеленки, королева увидела своего шестимесячного сына, Якова, принца Уэльского, которого впоследствии назовут Старшим Претендентом.

Король обратился к двум своим доверенным друзьям, переодетым в морскую форму, шевалье Сен-Виктору и графу де Лозун, которые появились следом.

— Я вверяю вам мою королеву и моего сына, — сказал король с глубоким волнением в голосе. — Несмотря на весь риск и опасность, доставьте их как можно скорее во Францию.

Он попрощался с женой, посмотрел на спящего сына, а затем странно одетая группа людей отправилась на цыпочках через спящий дворец, по большой галерее и вниз по лестнице к задним воротам.

Яков подошел к окну и прислушался к реву зимней бури. Вильгельм Оранский высадился на английский берег и объявил себя протестантским спасителем Британии. Трагедия дома Стюартов приближалась к развязке.

Королева со своими служанками и двумя французами пересекла Темзу на шлюпке и укрылась от дождя в стенах церкви Святого Ламбета, дожидаясь появления кареты. Она смотрела на темное скопление крыш и дымовых труб на другом берегу — на свой дом, который ей больше не суждено было увидеть. Через несколько дней король также бежал из дворца Уайтхолл, чтобы соединиться со своей семьей во Франции. Пересекая Темзу тем же путем, он протянул руку над бортом лодки, и Большая государственная печать Англии исчезла в темной воде реки.

Пожалуй, это было последнее историческое событие в жизни Уайтхолла. Стюарты, чьи подвиги и ошибки много лет составляли его историю, покинули дворец, оставив его заброшенным и забытым, пока Судьба в образе обыкновенной прачки не предала здание огню. «Уайтхолл сгорел дотла, не осталось ничего, кроме руин» — вот и все, что говорит Ивлин о дворце, который он знавал в лучшие времена, когда Уайтхолл полнился красотой, гордостью и мощью. Пять или шесть человек погибли вместе с ним в огне, но, по словам современника, к счастью, все они были «обыкновенными, никому не известными людьми».

Оглавление книги


Генерация: 0.077. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз