Книга: Опыт путешествий

Нельсон Мандела

Нельсон Мандела

В коридорах отеля «Интерконтиненталь» пахнет затхлостью. Бельэтаж источает миазмы истощенного кондиционированного воздуха и ковра, способного впитать даже громкие крики. Отель — одна из пресных утилитарных конструкций, что заставляет терять веру в человеческую изобретательность. Сразу за помещениями для прессы и бизнесменов расположен конференц-зал — огромное пространство, которое в крупных городах используют для коммерческих торжеств и лжи.

Сейчас 10 утра, но комнату уже подготовили к большому дню. Мужчины в шортах и рабочих ботинках, в футболках, кричащих об эскападах прошедшей жизни, работают, опустив голову и ощущая, как неминуемо ускользает отведенное им время. Они — члены международного братства сборщиков, монтажников и прочего техперсонала. Эти парни не могут обойтись без буравчика, пары метров изоленты и драк.

Ни одно публичное мероприятие ни в одной точке мира не проходит без этих пережитков Средневековья. Они живо перемещаются, общаются неразборчивыми односложными выкриками, с веселым цинизмом проверяют звуковое оборудование, строят сцены, устанавливают интерактивные экраны и дисплеи. И все догадываются, что с последним трубным гласом армия волосатых, как рок-группа Iron Maiden, рабочих восстанет и разберет мир по кирпичику за одну ночь.

Под ноги этой армии стараются не попасться мужчины в костюмах с галстуками из Duty Free и бесчисленными телефонами. Они пишут умоляющие требования в своих BlackBerry. Их окружают девицы на шпильках, с укладкой и намекающими улыбками. Это отдел по связям с общественностью. Они ошиваются около рабочих, как стервятники возле шакалов — их клиенты любой ценой хотят избежать публичности. Со стороны они напоминают стадо пугливых овец. Им платят за то, что выкручивают им руки и заставляют впитывать всю тревогу мира, где бал правят деньги.

Сегодня они следят за мизансценой во время фотосъемки: простая сцена, задник, пара картонных табличек с высокопарными сентиментальными фразами. Здесь могло происходить что угодно — от запуска нового товара до вручения награды лучшему сотруднику месяца и даже объявление войны.

На деле это подмостки для Нельсона Манделы, который должен в свой 90-й день рождения сфотографироваться с сотней незнакомцев. Точнее, это подмостки для людей, которые хотят сфотографироваться с Манделой.

Стефан из Будапешта, беженец по экономическим причинам, тащит пылесос по нейлоновому ковру площадью с теннисный корт. Для окружающих Стефан — невидимка. Он слишком стар, чтобы поднимать пыль в чужой стране, рано полысел, а в глазах его печаль. Он говорит, что ему нравится Лондон, по крайней мере то, что он видел. Однако он слишком устал и понятия не имеет, чему посвящено мероприятие.

Терри О’Нил, официальный фотограф юбилейного тура Манделы, сидит в уголке, пока его ассистенты устанавливают камеру и синхронизированные ослепительные софиты. Они в черт знает какой раз проверяют, точно ли стул в фокусе. Мы все смотрим на стул. Он стоит посреди комнаты. Даже технический персонал относится к нему с уважением, будто он — воплощение Мит Лоуфа[40]. Плюшевый стул эпохи Людовика XVIII — из тех, которыми заполняют пробелы в интерьерах отелей.

«Сходи, взгляни на него», — велит мне Терри. Сидеть на стуле попахивает святотатством, как если бы кто-то взгромоздился на трон, пока король вышел в туалет. Этот уродливый кусок гостиничной мебели уже пропитался святостью Манделы, хотя тот еще и не садился на него. Ассистент щелкает затвором с видом лучшего парня Земли, а Терри рядом со мной имитирует Боно[41]. Это получается у него лучше, чем у меня. Он натирает «Полароид», будто хочет вдохнуть в него жизнь.

Потом смотрит на стул и говорит: «Замените его. Замените его на что-нибудь попроще». Его минута славы закончена, и он превращается обратно в недостул, уродливую гостиничную мебель.

Идет бурная перестановка. Фотографы скучают и нервничают. На каждый кадр у них будет лишь несколько секунд, и нет места для ошибок и ухищрений. Не будет времени указать знаменитостям на застрявшую в зубах пищу. По периметру комнаты расставлены негостеприимные столики — признаки гостеприимства: термосы с едва теплым, отдаленно напоминающим кофе напитком, тарелки с печеньем, которое вы никогда не встретите на кухне или в супермаркете, а только в гостиничных сетях. Столики охраняют восточноевропейские девушки в нелепых униформах, мечтающие о том, что вот-вот случится что-то важное, что спасет их от общества печенья.

Большинство людей прогуливаются в пограничных зонах и собираются в темных углах зала. Ухоженные пожилые мужчины с аккуратно распределенной сединой в волосах, в дорогих костюмах, туфлях и шелковых галстуках, любовно выбранных ассистентом по галстукам. У каждого из них есть еще пара человек, к кому можно обратиться за поддержкой. Это повелители потребления — денежные мешки, которые двигают страны первого мира и потрясают третий. Гендиректора голубых фишек, спонсировавших это событие, этот хэппенинг. Они пришли сфотографироваться с Манделой — скромный сувенир, фотография, которую можно поставить на офисный стол, приложить к годовому отчету или повесить над баром в комнате отдыха. Они не привыкли ждать, и видно, что они получают от этого удовольствие. Есть что-то уместное в ожидании появления святого. В этом полном неразберихи мире знаменитостей и благотворительности плутократы с их доступом к министрам находятся на самом дне пищевой цепочки. Их будут приветствовать последними — талант прежде всего, поэтому их держат в отдельной комнате.

Кто-то из пиарщиков шепчет в крошечную рацию: «Запускайте знаменитостей». И улыбающиеся, ослепленные друг другом, событием, обстоятельствами и собственной прекрасностью звезды вваливаются в комнату сквозь двойные двери. Какое облегчение — не нужно изображать серьезность, можно болтать и хихикать. В одном углу из-за спины поспешно собранной охраны выглядывает состав какого-то мультикультурного мюзикла. Хорошенькие бойкие подростки сочатся адреналином и эндорфинами. Эти гиперактивные выпендрежники подпрыгивают от возбуждения, переполненные восторгом и гормонами. Они непроизвольно покачиваются в такт, дрыгают ногами и дергаются от радости. Они не уверены, кто такой Нельсон Мандела, но точно знают, что Уилл Смит — крутой.

Неподалеку стоит чернокожий мужчина в костюме с слишком длинными рукавами. Абсолютно точно, что это африканец, он привез с собой спокойствие, предусмотрительность и тихую вежливость. Это водитель Манделы — он был им еще со времен острова Роббен[42]. Он оглядывает подпрыгивающие юные таланты: не худшее, что ему доводилось видеть.

Сразу за его спиной — открытая дверь, за которой суетятся тени людей, марионеток в сомкнутом строю. Посередине — шаркающий силуэт, в котором мгновенно узнается Нельсон Мандела.

Он идет с палочкой, поддерживаемый с двух сторон, и яркая процессия движется к сцене. Поп-звезды, танцоры, плутократы, пиарщики, фотографы, их ассистенты, агенты и распорядители еще не знают, что он здесь, а Мандела еще не понимает, что они тоже здесь. Это затишье перед столкновением миров.

Он входит медленно, больные ноги — в удобных тапочках, завернутый в свою африканскую рубаху, и толпа взрывается аплодисментами, не веря своим глазам. Действо напоминает начало телеконкурса по отбору музыкальных талантов.

Терри говорит: «Давайте сначала сделаем групповой снимок» — он понимает, что не сможет долго удерживать перевозбужденную массовку. Мандела усаживается посередине, ему помогает секретарша-африканер[43], одна из тех поразительных женщин, которые есть лишь в Африке. Он смотрит по сторонам, точно ребенок, проснувшийся в странной комнате, полной людей, и улыбается знаменитой блаженной улыбкой, от которой может разорваться сердце. Это — самое трогательное выражение лица на свете, которое он выработал в тюрьме. Если вернуться назад и взглянуть на фотографии Манделы до острова, он кажется одним из множества чернокожих адвокатов с неприступным выражением лица и настороженным взглядом. Но спустя двадцать семь лет он вышел на свободу с этим фантастическим лицом, преобразившимся от несправедливости в африканскую маску и понятным в любой стране мира. Вокруг него, как конфетти на свадьбе, кружат звезды. Энни Леннокс[44] сидит по левую руку, место справа пустует. Уилл Смит[45] пробирается, чтобы встать за Манделой. В ногах, как щенки лабрадора, располагаются детишки из театральной школы. Место имеет большое значение не только потому, что близость к Манделе само по себе благословение, но и потому что фотографию в газетах обрежут, и слава достанется только тем, кто находится в эпицентре. Место по правую руку заполняют крутые бедра Леоны Льюис[46] (последнего детища Саймона Ковелла[47]), исполнительницы «Bleeding Love».

«Улыбнитесь. Посмотрите сюда, улыбнитесь», — просят фотографы. «Madiba, посмотрите сюда, Madiba![48]» Это обычное уважительное обращение, но в устах кокни оно звучит, как издевка.

Мандела лишь мельком смотрит в камеру, не избегая ее, но, кажется, не совсем осознавая ее присутствие. Его взгляд путешествует по комнате: он созерцает людей, замечая их внимание и любовь, обращенные к нему. И тут снова улыбается своей чудной улыбкой. За ним стоит Уилл Смит, по счастливому стечению обстоятельств рекламирующий свой фильм «Хэнкок», улыбается во все зубы и складывает пальцы в жест мира, а все остальные красноречиво складывают руки и придают лицам искаженное самолюбивое выражение.

Вспышка. Момент пойман. Терри отворачивается и смотрит на меня взглядом, не предусмотренным для камер, а я думаю, насколько уместно дарить девяностолетнему человеку с больными ногами поп-концерт.

А впрочем, концерты в современной культуре — как правило, реакция на какие-то события, неважно, торжества, поминовения или соболезнования. Юбилей королевы, засухи, ураганы, дни рождения или небольшие, но тяжелые войны.

Но почему здесь? Почему Мандела приехал отмечать день рождения в Лондон? Да потому, что здесь можно собрать денег на борьбу со СПИДом. Мы могли бы просто отправить ему чек, а он посидел бы дома, но тогда у этих людей не было бы фотографии, а мы остались бы без концерта.

Наступает время для парных снимков. Артисты немного нервничают, сидя рядом с ним, кто-то берет его за руку, кто-то приобнимает. Кто-то из ухаживающих за Манделой грустно и рассерженно бормочет: «Да не трогайте же его». Но это слышу лишь я.

Все это время Мандела сидит, терпеливо и неподвижно. Слушая, но не слыша, зная, но не понимая, улыбаясь своей теплой улыбкой. Его бесстрашная помощница грозно выстраивает очередь. «Так, сегодня никаких менеджеров, никаких организаторов, только артисты».

Когда с талантами покончено, в очередь выстраиваются бизнесмены. Им неудобно в костюмах, они теребят галстуки, будто это рудиментарные мошонки. Они пожимают руку Манделе, придавая этому жесту значимость, и пристально смотрят в объектив, будто заключая важную сделку с совестью.

Зачем им это нужно? Совместная фотография с африканцем, обожествление которого Западом бросает обвинение всем остальным африканцам. Мы не можем не привечать достойных представителей развивающихся стран — и, откладывая критику и долги на потом, осыпать их рождественским дождем с благими намерениями и безупречной простотой. Это не просто расизм, это отзвуки высокомерия колонизаторов. Мы видим хорошего человека и делаем его великим на том лишь основании, что он вышел из темного страшного места.

Бедная отсталая Африка — континент коррупции, насилия, мегаломании, невежества, болезней и предрассудков. Мандела становится еще выше в наших глазах, поднявшись из сердца тьмы, а не, скажем, из Тьюксбери[49] или Осло. Его обнимают, и комок встает в горле. Он меняет наши представления о третьем мире, в частности об Африке. За время поклонения Манделе ему приписали множество благих черт: природная мудрость, любовь к детям и т. д. Кто-то из присутствующих даже заявил, что Мандела — Ганди нашего поколения. Эта сказочная чепуха не допускает, что он мог быть другим — чернокожим озлобленным африканцем. Мандела был революционером, очень далеким от пацифизма. Он создал «Копье нации» и руководил этим вооруженным крылом АНК[50]. Когда мы признаем в Манделе улыбчивого старичка, автора изречений на футболках, причесанную версию другого мира, мы лишаем его настоящей семьи — Южной Африки. Мы делаем из него дитя Запада.

Он настоящий герой — герой Африки. Его борьба и триумф — это африканские борьба и триумф. Мы не можем купить его пожертвованиями в пользу больных СПИДом и песенками. Его зовут Madiba потому, что он — африканец, а не вопреки этому. В свой день рождения он должен быть дома, с семьей. Африканцы чтят стариков, а он прожил в два раза дольше, чем большинство из них.

В этих картинах кроется какое-то смутное обещание. И заставляет вспомнить, как в прежние времена великие и могущественные изображали себя святыми, чтобы обмануть Бога и соседей. Но сразу же на память приходит и что-то менее поучительное, типа воспоминаний об охотничьих трофеях.

Наконец мероприятие подходит к концу. Манделе помогают медленно встать с места. Артисты и бизнесмены толпятся у выхода, терзая свои BlackBerry и крича в телефоны, что им нужно подать машину и ланч.

Манделе вручают трость из слоновой кости, и он, медленно и болезненно прихрамывая, идет из зала. Здесь заканчивается долгий путь к свободе. Он обессилен, изнурен обожанием незнакомцев, требующих столько любви.

Это был далеко не поучительный случай. Здесь нет ничьей вины — у всех были благие намерения, или достаточно благие. Но все действо приводило в уныние. Никто не вышел с фотосессии молодцом, а монтажники уже заметают следы и пакуют аппаратуру в железные ящики. Фотографы смотрят в экран, выбирая изображения, которые подкормят любопытство поклонников.

На подходе к двери Мандела замирает на мгновение и смотрит на стену, возле которой девушка в униформе по-прежнему охраняет кофе и печенье. Она улыбается, и Мандела ласкает ее своей улыбкой, горячей, как африканское солнце. В глазах ее стоят слезы.

Оглавление книги


Генерация: 0.372. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз