Книга: Опыт путешествий

Клуб Морских Свинок

Клуб Морских Свинок

«Вы знакомы с кем-нибудь из Морских Свинок?» — спросила меня солидная дама, взявшись за ручку двери. «Нет? Это не страшно. Главное, не волнуйтесь. Они очень милые и дружелюбные. Я уверена, они будут приветливы. Только вот руки… Когда будете пожимать им руки, их у них нет… И пальцев немного. Просто примите это спокойно, а то некоторые дергаются».

Эллиптическое крыло самолета «Спитфайр» не могло нести топливных баков, поэтому их поместили возле кабины, сразу за двигателем типа «Мерлин». Крылья самолетов «Харрикейн» были оборудованы топливными баками, и на них стояла защита, но ее не было на участке, где крыло переходило в фюзеляж, прямо под пилотом. Если удар приходился в бак, горящее топливо моментально проникало в кабину. За две-три секунды самолет становился неуправляемым, пламя было невидимым из-за невероятной интенсивности. В попытках управлять смертельно раненным самолетом, посреди растущего страха, адреналина, визга двигателя пилот осознавал, что кабина превратилась в печь, только увидев, как плавится приборная панель и с обожженных пальцев свисают ошметки кожи. Любой металлический предмет превращался в раскаленный гриль, подстегивая стремление выбраться из этого средневекового ада. Если козырек кабины смещался, языки пламени облизывали лицо пилота.

В 1940 году 400 пилотов Королевских ВВС пострадали от ожогов. Из них 30 были летчики-истребители, пострадавшие в битве за Британию, а в августе наступил решающий момент битвы. Потеря самолета была критичной, потеря пилота — катастрофой. Тончайшая сеть, защищавшая нацию, рвалась на глазах. Юных неопытных летчиков побеждали свободно чувствующие себя в воздухе асы Германии. Чудо инженерной мысли, воплотившееся в «Спитфайрах» и «Харрикейнах», несколько компенсировало их неопытность и отсутствие тренировок, но «Харрикейн» в любой момент мог превратиться в пылающий метеорит. Нужно было проявить недюжинную смелость, чтобы даже забраться в один из самолетов. Если пилоту и удавалось выжить в крушении, шансы, что в течение нескольких месяцев он вновь полетит, были минимальны даже при незначительных ожогах.

До войны у каждого воинского подразделения был собственный госпиталь. Королевским ВВС досталась небольшая пригородная больница — госпиталь королевы Виктории в Ист-Грин-стед. Опыт, приобретенный за время Великой войны[65], подсказывал, что по сравнению с другими подразделениями у ВВС будет немного раненых. В Ист-Гринстед обожженные летчики нашли хирурга по имени Арчибальд Макиндоу. Беспокойная природа войн такова, что заставляет людей переживать ключевые моменты своей жизни там, где в мирное время судьба обошла бы их стороной. Ни у кого не сложилось более прекрасной судьбы, чем Макиндоу в Ист-Гринстеде.

Дама, с которой мы входили, открыла дверь. В комнате стоял знакомый обеденный гул. За круглыми столиками сидели мужчины в смокингах и дамы с подходящими к случаю прическами. Это могла быть ежегодная встреча членов гольф-клуба или прием «Ротари»[66]. Единственное, что отличало эту встречу — горстка кадетов Королевских ВВС в начищенной уродливой форме и огромных ботинках. И еще малозаметные значки с толстеньким крылатым грызуном в шлеме, которые красовались на груди многих из стариков. Эти люди называют себя Морскими Свинками, ведь все они были объектами экспериментов. Никто никогда не лечил такие ожоги. Никто не знал, с чего начать. У немцев не было Морских Свинок: немецкие летчики просто погибали от ожогов. Их медицина отставала на три десятилетия, и они не знали, что при ожоге летчика убивает обезвоживание. Тело направляет всю жидкость к сожженным местам, поэтому жертвы плачут. Плачут и умирают.

Сегодня Морские Свинки собираются в последний раз. Это их последний ежегодный торжественный обед — конец долгой истории. После этого они отправятся в клуб, прослушают поминальную службу с принцем Филиппом и решат, что делать с текущим счетом.

Теперь им всем за восемьдесят, а то и за девяносто, и каждый пойдет своей дорогой, прожив жизнь, полную взаимной поддержки и дружбы. Клуб был их гордостью и защитой, он связывал их, как стропы парашюта, с теми отчаянными судьбоносными моментами, когда они горящими факелами летели над Сауз-Даунс, словно искры в черном европейском небе.

Макиндоу был из Новой Зеландии и владел бесценным даром хирурга. В молодости он изучал хирургию в госпитале Майо в Америке. Ему предложили остаться там, но он предпочел работу в Лондоне с одним выдающимся хирургом. Но когда приехал в Англию, вакансии уже не было. Его дядя лечил обезображенных Великой войной солдат и взял его временным помощником. Талантливый, но неопытный мужчина застрял в провинциальном госпитале в ожидании великих перемен. Война и двигатель «Мерлин» способствовали этому. Никто не ожидал, что будут ожоги. Во время Первой мировой солдаты страдали от осколков разорвавшихся снарядов, калечивших их тела. Уход за ними заключался в установке и маскировке протезов.

С момента появления военной авиации сгореть заживо было главным страхом летчиков. Сначала обгорали отдельные части тела — кожа лица, рук и шеи, ноги чуть выше ботинок и пах. Сгорали и облетали веки, носы и губы горели, как шкварки. Какой чудовищной кажется смерть человека, сгорающего заживо в свободном падении с нескольких тысяч футов на землю, дарующую забвение. Пилоты выбрасывались из кабины без парашюта, предпочитая ветер и неощутимый удар. Сгореть заживо было кошмаром всех пилотов, но особенно бомбардировщиков, где потери были сравнимы с потерями Первой мировой. При массированных бомбежках шанс отлетать свои тридцать полетов был один к четырем. Вы бы вышли из дома с такими шансами на выживание? Но если у вас есть дом, то лишь потому, что эти юнцы выходили из своих казарм. Экипажи бомбардировщиков были оснащены аптечками с тюбиками мази от ожогов и морфием. Морфий на борту предназначался не обгоревшему, а остальным — для поддержания боевого духа.

Макиндоу изобрел современную пластическую хирургию и придумал, как реконструировать лица. Он возвращал молодым людям веки и носы, создавал им лица, собирал расколотые черепа и покрывал кожей культи. Для этого потребовались десятки операций, и каждая служила ему новым уроком. Он разработал питающие ножки для трансплантатов. Кусок кожи со здорового участка прикреплялся к пораженному, например к носу, давая трансплантату приток крови, позволяющий расти новой коже. Он творил если не чудеса, то вещи, которые до него не делал никто. Однако он понимал, что хирургия — только половина успеха. Надо было вытягивать пилотов из депрессии, не давать им жалеть себя и отчаиваться. Испытывая постоянную сильнейшую боль, эти молодые мужчины, глядя на себя в зеркало, понимали, что их молодость канула в вечность, а они превратилась в иллюстрации к страшным историям. А они были еще так юны. Сложно понять то, насколько не готовы они были к такому. Посмотрите на тысячи нервных самоуверенных лиц на University Challenge[67] и представьте, что они горят. Макиндоу понимал, что главной задачей было вернуть им уверенность и надежду, а Королевские ВВС считали, что главная задача — вернуть пилотов в «Ланкастеры». Он был непреклонен, когда дело касалось формирования характера, воспитывая в юных пациентах командный дух, поощряя их и подтрунивая над ними. Он нанимал лучших медсестер, причем в большинстве своем красавиц. Секс и соблазн стали важной частью восстановительной терапии в Ист-Гринстеде. Кто-то даже заметил, что в госпитале нельзя было и чулан открыть, не обнаружив там полуголую медсестру и забинтованного летчика.

Борясь за право своих пациентов на нормальную жизнь, Макиндоу писал тысячи писем. Он бился с Военным министерством, Королевскими ВВС, а позже и с потенциальными работодателями. Весь Ист-Гринстед работал над возвращением пилотов в реальный мир. Обожженных мужчин водили на прогулки, в пабы и по магазинам. Никто не пялился на них, никто не шептался за их спинами. Многие Морские Свинки так и остались в Ист-Гринстеде, женившись на своих медсестрах. После войны Макиндоу бился за то, чтобы им дали работу. Один из них стал инженером. «Я держал руки в карманах во время собеседования, — вспоминает он. — Прошло три недели, прежде чем они осознали, что у меня нет пальцев выше второй фаланги». Ни один из парней, проходивших реабилитацию у Макинлоу, не покончил с собой.

В бальной зале я смотрел по сторонам, пытаясь понять, кто из сидящих — Морские Свинки. Это было сложно — у стариков старческие лица. Но иногда замечаешь пересаженное ухо или натянутое веко. Гладкая кожа, пересаженная на место ожога, с возрастом начинает выглядеть очень мило. Их лица не были странными, и уж точно не ужасали. Лица были спокойными, а их владельцы прожили размеренную жизнь. Благодаря шлемам сохранились корни волос, так что многие и сегодня щеголяют густыми шевелюрами. Даже если не знать, кто они и зачем они здесь, чувствуешь, что от них исходит сияние красоты. Это не натужная романтика и не сентиментальность, это правда. Им можно позавидовать — они выглядят уверенно, и что поражает больше всего — на десятки лет моложе, чем есть на самом деле. Будто бог наконец-то вернул им частичку молодости, украденную огнем.

После отвратительного обслуживания в ресторане и всех прозаичных объявлений и благодарностей старые знакомые бродят по залу, дружелюбно подшучивая друг над другом. Они с легкостью вспоминают госпиталь и лечение, Макиндоу и медсестер, войну и полеты. Их истории отшлифованы скромностью и постоянным повторением. За кривыми ухмылками и едва заметным пожатием плеч прячутся мужество и боль. Будто они поклялись прожить как можно менее примечательную жизнь. «Я работал на энергетическую компанию». «А потом мы переехали в Болтон». «Меня подстрелили над Руром». «Я смотрел, как плавится моя рука». Самое трогательное и доблестное в них — эта блаженная обычность. Однажды им сделали новые лица и дали новую жизнь, несмотря на мизерность шанса. И они, вернувшиеся из небытия, сделали свои жизни восхитительно обычными. Устроились на работу, женились, завели детей и домик на колесах. Их дочери вышли замуж, с сыновьями пришлось понервничать, потом родились внуки, и они ушли на пенсию к своему садику и благотворительности. Они не теряли друг друга из виду и продолжают присматривать друг за другом. Великая победа этих мужчин состоит в том, что они построили для себя самое ценное, что может быть в свободном обществе — тихую жизнь с маленькими радостями, невзирая на сломанные руки, разбитые головы и стеклянные глаза.

Приятный мужчина (совершивший аварийную посадку на своем «Спитфайере», потерявший лицо и обе ноги, он был так страшно обожжен, что человек, вытащивший его из кабины, получил медаль за отвагу) основал благотворительный фонд для солдат, потерявших конечности. Сейчас ему за восемьдесят, но он выглядит не более чем на шестьдесят. Как оказалось, его дети учились со мной в школе, и он попросил меня написать для него кое-что. Что-нибудь о раненых мальчиках, возвращающихся из Ирака и Афганистана. «У них серьезные ранения, такие, каких мы бы не пережили. Но у них нет того, что было у нас, — госпиталя, работающего на восстановление, и поддержки сослуживцев». Многие Морские Свинки говорили мне о том же. Их глубоко печалит обращение с ранеными солдатами. Для них это очень личное.

Кто-то начал играть на пианино, и они собрались в кружок, держа в руках кружки, и распевая польку «Катись, бочка», как в старом фильме о войне. Их семьи стояли поодаль и смотрели с типично английской — «Ох, он опять за свое!» — гордостью.

Отважные поступки обычно коротки — всего один миг. Но эти люди пронесли свою отвагу через всю жизнь. И величайшая их доблесть заключалась в том, что они старались сделать свои подвиги незначительными. Они — лучшие из нас, но только потому, что мы следим, чтобы они получали от нас лишь самое лучшее. В 1944 году Макиндоу сказал: «Мы опекаем друг друга. И должны помнить о том, что честь умереть за свою страну отличается от чести жить за нее».

Оглавление книги


Генерация: 0.298. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз