Книга: Индия. 33 незабываемые встречи

Ауробиндо Гхош

Ауробиндо Гхош

В деятельности Ауробиндо Гхоша (1872–1950) четко и ясно различаются два контрастных периода. Последние тридцать лет своей жизни он – отшельник в созданном им ашраме во французских колониальных владениях в Индии. Крайне редко реагируя на события в мире, он допускает к себе лишь небольшую группу учеников, причем общение сводилось в основном к молчаливому лицезрению учениками учителя. В непосредственный контакт с ним вступают только самые доверенные лица. Этот период, полный мистических исканий, здесь не затрагивается. Весьма интересен другой, начальный период, когда Ауробиндо Гхош был одним из крупнейших лидеров национально-освободительного движения, фактическим руководителем и вдохновителем тайных террористических обществ, подлинным властителем дум патриотически настроенной интеллигенции.

Детские годы Ауробиндо не давали оснований предполагать, что из него получится сначала активный борец за национальное освобождение, а затем индусский мистик и мыслитель, давший свое толкование веданты. Отец его, врач по профессии, получивший образование в метрополии, вернулся на родину, полный иллюзий относительно британской системы правления и британского образа жизни. Он тут же вступил в конфликт со своими ортодоксальными соотечественниками, потребовавшими, чтобы он совершил обряд очищения после морского путешествия. Конфликт разрешился переездом доктора Гхоша в Калькутту. А когда у него родились дети, он постарался воспитать их в чисто европейском духе. Пятилетний Ауробиндо (и братья) был отправлен в закрытую английскую школу в Дарджилинге, а еще через два года послан в Англию и помещен в семью священника, которому даны были строгие инструкции не допускать знакомства мальчика с индийцами и полностью исключить какое-либо индийское влияние. Как вспоминал позднее сам Ауробиндо, эти инструкции строго соблюдались и он «вырос, не зная ничего об Индии, ее народе, религии и культуре». Достаточно сказать, что к моменту возвращения домой (1893), он блестяще владел английским, читал и писал по-французски, по-итальянски, по-немецки, немного по-испански, изучил латынь и греческий, но не знал родного бенгальского языка.

Однако пожелания отца не сбылись полностью. Жизнь внесла свои коррективы в хитроумный план доктора Гхоша. Литературно одаренный, пытливый и наблюдательный юноша за четырнадцать лет пребывания в Англии не раз выступал с резкой критикой британского колониального режима в Индии; весьма саркастически относился и к деятельности тогдашних лидеров Индийского национального конгресса. Более того, познакомившись с националистическими идеями, молодой Ауробиндо стал членом тайной организации «Меч и лотос» в Кембридже. Да и отец его, утратив до некоторой степени свои либеральные иллюзии, посылает сыну в Англию вырезки из бенгальских газет, критикующих политику английского правительства, которое он теперь называет в письмах «бессердечным правительством».

В Индии Ауробиндо старается восполнить пробел в своем образовании, изучает культуру и искусство родной страны, ее историю и языки, читает древние тексты, труды общественных и религиозных деятелей, работы реформаторов, и прежде всего Вивекананды. Влияние идей последнего в этот период и позже ощущается постоянно. Его лекции и выступления обсуждаются в тайных кружках, руководимых А Гхошем, ближайшими сподвижниками которого становятся сестра Ниведита (Маргарет Нобл), ученица Вивекананды, и его брат Бхупендранатх Датта.

Не касаясь всего комплекса вопросов о воздействии Вивекананды на мировоззрение Ауробиндо Гхоша, отметим лишь один аспект этого воздействия. Речь идет о религиозно-реформаторских тенденциях, отразившихся в его политической доктрине.

Доктрина эта зачастую излагается на языке религиозных символов. В такие понятия, как «дхарма», «яджна», «мантра», вкладывается, светское содержание, и они используются в качестве терминологического оформления идей буржуазного национализма. В статьях и памфлетах, стихах и выступлениях этого периода Ауробиндо неизменно апеллирует к религии. Однако религия в его понимании это не традиционный комплекс догм, представлений и установлений и даже не та разновидность ее, которая сложилась в Индии в результате деятельности реформаторов предшествующего периода. Это некая духовная основа, объединяющая верующих и цементирующая их единство. Подобно Вивекананде, А Гхош исходит из ведантистских представлений о заложенных в каждом человеке потенциях божественной творческой силы, реализация коих заключается, по его мнению, в пробуждении национального самосознания. При этом понятие «нация» тоже получает религиозное толкование – «как воплощение одного из аспектов божественного начала».

Путь к раскрытию и выявлению на деле божественных потенций личности лежит, согласно А Гхошу, через самопожертвование и страдание (тема страдания будет впоследствии энергично подхвачена М.К Ганди) во имя полного раскрытия и выявления возможностей нации. И чувство патриотизма приобретает явную религиозную окраску. Любовь к Родине и поклонение Богу совмещаются, как совмещается в проповеди Ауробиндо Индия и богиня Кали (Дурга), Великая мать, культ которой весьма распространен в Бенгалии. «Только тогда, – писал он в 1907 г., – когда Родина предстает перед глазами и разумом как нечто большее, чем горсть земли или масса отдельных личностей, только тогда, когда она принимает форму великой Божественной и Материнской Силы… только тогда мелкие страхи и надежды исчезают во все поглощающей любви к Матери и в стремлении служить ей и только тогда рождается патриотизм, который творит чудеса и спасает обреченную нацию».

Экстатическая любовь к Богу подменяется у Ауробиндо Гхоша «радостью от того, что твоя кровь проливается за родину и свободу». Говоря о преданности своей стране, он прибегает к образу дерева, корнями которого служит почти физический восторг от прикосновения к родной почве, от ощущения ветра, дующего с индийских морей, от рек, стремящихся с индийских гор, от звуков индийской речи, музыки, стихов, от знакомых картин… обычаев, одежды, нашего индийского образа жизни». И продолжая это сравнение, он пишет (в статье, не попавшей в свое время в печать, но использованной против него во время суда 1908–1909 гг.): «Стволом этого дерева и его ветвями являются гордость нашим прошлым, боль за современное положение и вера в будущее. Плоды его – самопожертвование и деятельность на благо родины». Но живо дерево, заканчивает он, лишь постоянным чувством любви к Матери и непрерывным служением ей.

Не менее образно характеризует Ауробиндо английское колониальное иго, препятствующее развитию Индии (в частном письме, написанном в 1905 г.): «Кто-то воспринимает свою страну как нечто материальное – поля, равнины, леса, горы, реки: я воспринимаю свою родину как Мать, ей я приношу мою любовь, мои молитвы. Если на груди ее сидит вампир, готовый пить ее кровь, что должен делать ее сын?».

На этот вопрос А Гхош дал ясный ответ. Он рассматривал борьбу за освобождение Индии как религиозный долг каждого индийца. Его собственная роль в национально-освободительном движении в Индии в начале XX в. хорошо известна. В определенный период своей деятельности он мечтал о создании некоего духовного братства, члены которого – люди, ушедшие из «мира», – должны были посвятить себя патриотической деятельности (здесь любопытна трансформация в его учении, традиционного представления об аскетах). Более того, в своих утопических построениях об идеальном обществе будущего он видел «фабрики и заводы членов ордена, основываемые ими не ради извлечения прибылей, а для блага страны».

Как и Вивекананде, пробуждение национального сознания представлялось Ауробиндо Гхошу результатом необходимой переориентации религиозной активности, хотя следует отметить, что в отличие от Вивекананды, он выдвигал при этом весьма конкретные и достижимые задачи. Религия становилась своего рода каналом для проникновения в массы идей антиимпериалистической борьбы. При этом Ауробиндо как бы подменял традиционное содержание религии, считая, что национализм это и есть «ниспосланное богом» вероучение. По справедливому замечанию липецкого индолога А В. Райкова, «в условиях Индии невозможно было поднять выше идеологию национализма каким-либо иным способом».

Религия, которую на раннем этапе своей деятельности проповедовал А Гхош, имела целью не индивидуальное просветление, не освобождение от цепи перерождений, не спасение отдельного индивида, а содействие пробуждению национального самосознания. Он пытался придать ей жизнеутверждающий характер, чтобы религиозные идеи, а вернее политические идеи в религиозном обрамлении, способствовали духовному раскрепощению индийцев и мобилизации их на борьбу за независимость Индии. Все было подчинено у него задачам антиимпериалистической борьбы; задачи антифеодальные фактически не ставились.

Некоторые тенденции духовного развития Ауробиндо Гхоша, полностью проявившиеся в последующие годы, давали себя знать и в ранний период, хотя значение этих тенденций на данном этапе явно преувеличивается отдельными исследователями. Но важно отметить, что и после отхода от активной политической деятельности он практически не пересматривал и не подвергал осуждению принципы, которыми руководствовался тогда, когда играл столь заметную роль в индийском национально-освободительном движении.

Англичанамудалось осудить молодого поэта в 1908 году – и хотя Ауробиндо провел в тюрьме двенадцать месяцев, судя по новейшим изысканиям, следствие о многом даже и не догадывалось.

В тюрьме Ауробиндо не делал чернильниц из хлеба и не писал молоком письма на волю единомышленникам как его знаменитый современник – он полностью отдался занятиям йогой и философией, а также осмыслению получаемых им, по его словам, божественных откровений.

Так или иначе, когда в 1910 году его попытались судить во второй раз, того, прежнего Ауробиндо уже не было – он порвал со всеми организациями и с соратниками и начал писать очень многословные, тяжелые и большинству непонятные философские труды. Не было его еще и потому, что он ускользнул из британских лап, хотя и не покинул Индию, а перебрался во французские колониальные владения, на восточном берегу суб-континента, в местечко Путтучерри, как его называют теперь, или Пондишерри (ударение, естественно, на последнем слоге) – как называли его галлы и старшее поколение советских индологов и у меня нет никакого желания переучиваться.

Ауробиндо прожил аскетом в этом странном городке несколько десятилетий, пережил (зрителем) все турбулентные события первой половины XX века, включая освобождение Индии, случившееся, можно отметить, в день его рождения, и тихо скончался в 1950 году в своем ашраме, которым к тому времени жестко управляла энергичная дама по имени Мирра Альфасса Ришар или попросту Матерь.

Рассказ о посещении ашрама, я, не меняя ни единого слова (может быть, излишне подробно – но, на мой взгляд, подробности украшают), беру из своего дорожного дневника (1996 г.)

Итак – Пондишерри.

Пондишерри, до приезда туда, я представлял типичным французским колониальным поселением. Но когда разгоряченный автобус выпустил меня, наконец, на просторной окраинной площади его, то оказалось, что никакой разницы с другими индийскими городами нет. Те же лавчонки с разноцветными бутылочками соков, та же оглушительная заунывная музыка, те же флегматично фланирующие коровы и только сине-белые таблички с названиями «рю» да алые каскетки ажанов поначалу резали глаз.

Меня поместили в принадлежащий Ашраму Приморский гест-хаус, небольшой, скромный, чистый, с игрушечным садиком перед ним. Гест-хаус (как и явствует из названия) смотрит на переливающуюся, поблескивающую пустоту моря; комнату дали, однако, с видом на затхлые задворки, где громко и визгливо бранятся какие-то женщины.

На двери информация, что прислуга чаевых не берет. Строжайше запрещено курить. Под потолком мощно разгоняются громадные винты вентиляторов. Правда, особой жары не чувствуется, сказывается дыхание океана, хотя веет оно скорее теплом, чем прохладой. Комната выглядит неуютно, так как свет в ней почему-то не над письменным столом, как следовало бы, а белая кишка лампы дневного света над портретами Ауробиндо и Матери на противоположной от стола стене.

Приходит менеджер, приглашает на беседу в садик гестхауса, – на «духовные темы». В садике кромешная тьма, хотя по часам еще не поздно, нет и восьми. В плетеных (как раньше на астраханских пароходах) креслах расположились человек шесть полукругом. Вел беседу пожилой, в очках, член Ашрама, – но как-то заумно и скучно звучала его хорошо отрепетированная проповедь. Остальные безмолвствовали, лишь, время от времени перемещались внутри кресел, дабы продемонстрировать внимание, понимание и полное согласие. Особенно активно реагировал усатый молодой толстяк, всячески изображавший преувеличенную радость от услышанного; иногда, правда, он попадал впросак, начиная радоваться не тому, что, оказывается, имел в виду беседующий. Впрочем, пальмы над головой и океан в двадцати шагах шумели так, что половины слов слышно не было.

Незнакомый еще город ждал за калиткой гест-хауса и глупо казалось сидеть здесь и откладывать наше знакомство на завтра; я вышел, ощущая всем телом йодистый приморский воздух, и долго шел в темноте – сначала по разбитым тротуарам (и, невидимые, шмякались рядом о берег и отползали в первобытную духоту тяжелые волны прибоя), потом через сгустившуюся черноту городского парка с призрачно белеющим на стыке аллей памятником Неру, пересек какие-то зловонные каналы – и нигде не встретил ни одного человека. Наконец, безлюдная бесконечная улица, таинственная в своей неосвещенности, издали заманила единственным матовым шаром облепленного насекомыми фонаря в такой же безлюдный европейский ресторан.

Внутри изысканный полумрак, подогретые тарелки, меню на французском и волнующе бесстрастный голос Сильви Вартан из невидимого магнитофона – и в то же время ошибки в написании французских названий, заштопанные скатерти и круглые кусочки банана в «парижском» салате.

И скорее по контрасту, чем по аналогии, вдруг больно шевельнулись в памяти узкие, заставленные автомобильчиками переулки Трокадеро, ржавозолотистый плачевный сад с мокнущими на осеннем ветру скульптурами Родена, неприметная, но уютная рюЛепик, спускающаяся от вечно освещенного оживленного пятачка, где негры и арабы торгуют традиционно «монмартрскими» картинками, и, конечно же, то уродливое и прекрасное сооружение, что вот уже столько лет «в простуженном горле Парижа железною костью стоит» – словом, все то, что было когда-то и прошло безвозвратно. Ох уж эта извечная наша тоска по Парижу, с чего это вдруг накатила она на меня в чистеньком индийском городке, в темный, нестерпимо звездный вечер на берегу Бенгальского залива?

В гест-хаусе все уже спали, и под белой марлевой сеткой, натянутой над приготовленной мне постелью, слышалось шуршанье и попискиванье москитов – видимо, сетка была плохо заправлена. Впереди лежала ночь изнурительно неравной борьбы. Я вышел из нее искусанный и измочаленный, как будто сражался со сворой собак.

А утром по широкой, пустой и просторной набережной, распахнутой в необъятную ширь океана, тоже пустого и просторного, что подчеркивал дальний тревожный силуэт застывшего на рейде танкера, по белым, лишенным тени, улицам я направился в главное зданье Ашрама. Там меня уже ждал начальник Департамента по приему гостей – милый, маленький старичок, одетый как здешние кондукторы, в очках, трогательный в своей любви к Ашраму и в своем желании все показать и все объяснить. Говорит он прекрасно и не стандартно, а очень индивидуально, приспосабливаясь к конкретному слушателю. Только тут, в его объяснениях ощущаю впервые я подлинный смысл холодноватого учения Ауробиндо и его определенно ускользавшую от меня ранее традиционность. Но одновременно начинаю понимать и другое – Ауробиндо в Ашраме, увы! на вторых ролях. С каждым словом симпатичного старичка, с каждым мгновением, проведенным в Ашраме, все больше выступала на первый план мадам Мирра Альфасса-Ришар, Божественная Матерь. Ею в Ашраме пронизано все, все о ней и так или иначе все связано с нею.

Конечно, это легко объяснимо. Не говоря уже о том, что Ауробиндо умер много десятилетий назад, а она сравнительно недавно, но и все нынешние члены Ашрама были отобраны в свое время лично ею, с ней они общались ежедневно (даже тогда, когда был жив Ауробиндо, ибо его можно было лицезреть лишь четыре раза в год), да и принципы Ашрама заложены были ею, а не затворником Ауробиндо. Добавлю, что и философия Ауробиндо с годами оказалась все более сфокусированной на поклонении Матери в различных ее ипостасях. Впрочем, иначе от него, наверное, вообще ничего не осталось бы здесь.

Старичок начал с объяснения мне символов Ашрама. Он продемонстрировал, во-первых, лотос, (раскрывающийся навстречу Солнцу, которое над нами и ним – вот это «над» повторяется всюду), во-вторых, Звезду Давида (два треугольника, один из которых «над») и, наконец, статуэтку – ребенок на руках у матери, перед которой он открыт полностью и не отягощен при этом никакими знаниями, опытом, предрассудками. Ей он доверяет абсолютно, сам же совершенно от всего свободен – и вот это-то состояние полной свободы от предшествующего опыта и одновременно полного доверия тому, что (кто) над тобой, это состояние и является целью каждого ашрамита. Любые проблемы должны не решаться человеком, а переключаться в некое над-состояние. откуда сам собой придет ответ.

Люди, испытавшие и познавшие это, не уходят из мира, а живут как и все остальные, но что бы они при этом ни делали, их поведение, действия, речь, походка (мадам уделяла особое внимание походке – ее легкости) станут иными, как бы пропущенными через общение с Высшим.

Несколько неожиданно выяснилось, что Матерь огромное значение придавала символике цветов – от восторженности старичка внезапно потянуло институтом благородных девиц, почтой цветов, словом чем-то баснословно далеким от Индии и наших времен. Оказывается, каждому, кто приходил на даршан, то есть на ритуальное лицезрение Матери, она дарила тот или иной цветок, разным людям разные цветы. У каждого цветка свое значение, более или менее внятно привязанное к общему смыслу учения.

Я поинтересовался; ну а одному и тому же человеку при разных даршанах она давала один и тот же цветок?

Нет, – ответил доверчиво старичок, – всегда разные. И пояснил, что цветок, дескать, отражал состояние этого человека именно в данный момент.

Сейчас в Ашрам никого не принимают, а раньше отбором ашрамитов занималась сама Матерь. Процедура при этом была необычной. «Абитуриенты» посылали в офис Ашрама свои фотографии. Матерь водила над ними рукой и выбирала кого-то, кого-то браковала.

Как и с цветами, здесь явно не было постоянства и уверенности в провозглашаемом решении; немало примеров того, что отвергнутые начинали настырничать и Божественная Воля… менялась.

В остальном рука Матери была воистину железной. В результате полувековой деятельности этой женщины свыше 400 зданий в Пондишерри окрашены в серый цвет, цвет Ашрама, которому они принадлежат. Около 2000 ашрамитов, то есть членов «секты», работают в них.

Каждый из них поступает на полное довольствие организации. Ему дают жилье, еду и одежду – но никаких денег! Жилье и еда бесплатные, одежда тоже, по принципу представительской нормы – столько-то в год рубашек, брюк и ботинок. Кондукторские рубашки сидят на ашрамитах хорошо, ибо делают их по мерке, все в своих руках, все производится в самом Ашраме. В четырехстах серых зданиях расположено невероятное множество всяких мастерских и учреждений. Многое делается и на продажу, бесплатный труд и рассчитанные на туристов цены приносят Ашраму неплохой доход.

Нельзя сказать, чтобы ашрамиты работали из-под палки. Каждому дается возможность проявить свои способности и выполнять те виды работы, которые наиболее близки его наклонностям. При этом никто его не проверяет, теоретически он может даже не ходить на работу, но это, естественно, противоречит нравственному кодексу ашрамитов.

Интересно, что несмотря на наличие определенной иерархии, никто никому ничего не предписывает – тебя делают, например, ответственным за фоторекламу Ашрама и далее ты предоставлен самому себе, сколько фотографий, каких, где повесить – все это исключительно твое собственное дело. И даже если твой непосредственный начальник видит, что ты делаешь что-то совсем не то, он вмешиваться не будет. Лишь если ты сам придешь к нему с вопросами, вот тогда выскажет он тебе свое мнение.

Но, разумеется, никакой вседозволенности в Ашраме нет и в помине. Строжайше запрещены в Ашраме курение (и наркотики), секс и… политика. Рекламные буклеты употребляют при этом слово «только» – вот, мол, только такая малость и запрещена…

Ашрамиты, как правило, лишены семьи. Если они поступают в Ашрам детьми, то отчуждение их от родителей полное. Но и тут бывали всякие исключения – кому-то разрешалось не бросать жену или мужа, а приводить их с собой в Ашрам, хотя это ничего не меняло, так как в самом Ашраме они распределялись на разные виды работ.

Немалую роль играет в Ашраме обучение. Однако, при всех разговорах о свободе обучения, о свободе ученика выбрать для себя интересный предмет и о свободе его познания, то есть выбора ритма обучения, способов и т. п., при всей гордости, что программа соответствует международным стандартам и превосходит их, при всем повышенном внимании к языкам (математика и точные науки преподаются на французском, прочие предметы на английском языке, плюс учеников призывают изучать санскрит и еще какой-нибудь индийский или европейский язык) – при всем при этом Центр образования Ашрама не дает ученикам свидетельства об окончании, и, естественно, никакой гарантии на их трудоустройство вне мастерских Ашрама. Таким образом, подрастая, прекрасно обученные молодые люди вливаются, как правило, не в армию «строителей новой Индии», а в замкнутый отряд бесплатных производителей сувениров и писчебумажных принадлежностей маленького, но хорошо отлаженного Ашрама.

Впечатляет большое внимание, которое уделяется в Ашраме физическим упражнениям и детей, и самих ашрамитов Последние разбиты на возрастные группы и занимаются очень серьезно спортом, серьезно, ежедневно и разносторонне. Говорят, что Матерь многое в спортивном обучении взяла из бесед с какой-то давней советской спортивной делегацией.

Старичок мой рассказывал обо всем с искренним увлечением и не его вина, что не смог он обратить заезжего гостя в свою веру. Сам он был полон детской радости от причастности к Ашраму, к Матери и ни тени сомнения или отстраненности в его пояснениях не было. Он свято нес мне воссиявший когда-то ему свет и с завидным терпением сносил все вопросы, пытаясь одновременно укрыть собеседника черным большим зонтом от палящего солнца – и так почти целый день, да к тому же еще и воскресный!

Экскурсия наша началась в центральной комнате первого этажа, большой, респектабельно-буржуазной, наполненной тягучим запахом цветов. Диван, лампа, горящая в углу неярким красноватым светом. Со стен смотрят на посетителей многочисленные портреты Ауробиндо и Матери. Как оказалось потом, в Ашраме нет, наверное, ни одной стены, не украшенной их изображениями, но все они повторяют друг друга. Матерь – то девочка из приличной семьи восьмидесятых годов XIX века, то зубастая дама в платке, надвинутом на лоб, то пожилая француженка с короткой стрижкой и внимательными умными глазами, то, наконец, изможденная старуха с экстатически вытянутой шеей и завернутыми кверху очами. Ауробиндо почему-то чаще всего либо совсем старенький и немощный, либо вообще на смертном ложе – странная фантазия развесить всюду изображения мертвого лица – и редко-редко знаменитый его портрет, – черноволосый красавец с седеющей Христовой бородой.

Странное впечатление производит и то, что повсюду выставлены фотографии их босых ног – толстенькие пятки Ауробиндо (и этот снимок тоже сделан после смерти) и «лотосоподобные стопы Матери» (так гласят подписи), удивительно некрасивые, с непропорционально длинными и мощными большими пальцами. Изображения этих ног не только висят всюду, куда ни придешь, но и продаются в виде открыток, медальонов, настольных украшений, брошек, колец, фотографий и ми. др.

Из комнаты, где старичок, аппелируя то к цветам, то к Звезде Давида, то к белой статуэтке «Мать и дитя», преподал мне предварительное изложение учения, мы вышли наружу, обогнули дом и оказались в тенистом дворе перед мраморным «самадхи», могилой Ауробиндо и Матери.

Вот где истинный центр и сердце Ашрама. Ничем не нарушаемая абсолютная тишина. Ее предписывают строгие таблички и, действительно, царит полное молчание, несмотря на присутствие постоянно очень многих людей.

Люди стоят в отдаленьи, сидят по-турецки, подходят к белоснежному невысокому, но длинному надгробию, сплошь усыпанному ярчайшими цветами, падают лицом и вытянутыми руками на пылающий гладиолусами мраморный прямоугольник и долго остаются так, в полной неподвижности и тишине. Ощущение такое будто сейчас, при нас идет прощание с бренными останками. Сотни ароматических палочек льют свой ладанный запах, но так как все это во дворе, то духоты от них нет, а есть грустное плывущее ощущение чего-то уходящего от нас.

Лица очень интересны. Простых людей нет, все хорошо одеты, воспитаны, причесаны – и в тоже время все производят впечатление только что осиротевших. Есть и европейцы, но большинство индийцы, вернее индианки.

И в каждом в эти минуты, иногда долгие минуты неподвижности, полная отключенность от внешнего мира. И так и уходят они, отключенные, а не возвращаются в суету сует, едва распрямившись.

Палочками торгуют – или так отдают? я не приметил – в углу, это происходит как-то невидимо. Там же горит постоянный огонек, о который вы зажигаете свою палочку, прежде чем поставить ее в одно из множества гнезд вдоль надгробия или в непонятный, отдельно стоящий железный кораблик с дырочками. Я попытался выяснить символику кораблика, но старичок сказал, что это просто кораблик и ничего больше.

Глубоко в земле под самадхи лежит якобы не разложившееся тело Ауробиндо. Над ним в течение 23 лет был золотой речной песок, отобранный где-то по заказу Матери. Когда умерла и она, самадхи открыли и вынули этот песок (теперь его раздают верным последователям – и что-то покалывающе-холодное проходит при этом известии по спине), а на место песка положили тело Матери, точнее посадили, так как она похоронена в сидячем положении. «Почему?» – спросил я. «Потому, что она умерла, сидя на кровати», – ответил мой старичок.

И мы пошли мимо застывших в горе и самоуглублении в одно из боковых помещений. Там, в нише, освещенная неярко, стоит небольшая застеленная кровать. В ногах ее, прямо на земляном полу лежат гирлянды цветов. Это кровать Матери, на которой и встретила она свой смертный час. И здесь, как во дворе самадхи, сидят абсолютно ушедшие в себя люди, сидят, видимо, подолгу. Другие приходят на несколько минут – садятся на пол, ложатся ниц, стоят, сжав ладони и молятся; ни любопытства друг к другу, ни скучающей рассеянности – все со своими проблемами, но отдающие их кому-то высшему, кто поймет, защитит, приголубит.

Старичок ведет меня из здания Ашрама в другие дома, показывает спортивные залы, действительно прекрасные, демонстрирует учебные аудитории, где никого нет, ибо воскресенье, наконец приводит в дом, где когда-то сразу по прибытии в Пондишерри жил Ауробиндо, и где он впервые встретился с Миррой, будущей Матерью. Старичка начинает заносить – он говорит о том, как англичане следили за Ауробиндо (это, наверняка, правда), как они подсылали к нему убийц (это, мне кажется, сомнительно), а он силой своих йогических способностей распознал убийц и заставил их перебить друг друга (это совсем невероятно), а с неба тем временем из ниоткуда падали камни (это уже ни в какие ворота не лезет!).

В этом доме есть и второй двор, и мы проходим туда. Пустой, унылый, громадный двор покрытый мелким гравием. На длинной стене образующих его зданий выполненная в металле большая карта Индии с эмблемой Ашрама посредине.

Карту эту я видел уже на фотографии в кабинете старичка, где на ее фоне сидит в кресле Матерь, а рядом с ней – бывают же в жизни такие совпадения – три человека, на плечи которых судьба последовательно возложила нелегкую честь быть лидером страны: Неру, Шастри и совсем еще молодая Индира. Там, в кабинете, фотография мне очень понравилась, и я пожалел даже, что во всех собранных мной материалах нет ее воспроизведения.

Сейчас этот урбанистический плац два раза в неделю используют для коллективных медитаций (в другие дни медитации происходят возле самадхи). Сегодня вечером как раз предстоит такое собрание, и старичок приглашает меня принять участие, надо только в гест-хаусе взять специальный «пропуск на медитацию» – почему-то сразу же вспомнилось, как удивился Юрий Николаевич Рерих, когда в Загорске ему предложили обратиться за открытками к «отцу-киоскеру».

Старичок показывает мне библиотеку Ашрама, проводит по тихим залам с портретами мертвого Ауробиндо – хорошо все-таки, что наши юноши и девушки не занимаются под фотографиями, скажем, Есенина в гробу! В отдаленной комнате коллекция старинных рукописей, в других подаренные библиотеке книги на немецком, итальянском, особым спросом, похоже, не пользующиеся. Полка с книгами по российской истории – бедная и не то, чтобы специально тенденциозная, а просто отражающая односторонность дарителей. Неплохие подборки журналов, но опять-таки о нас они узнают лишь из каких-то зарубежных украинских изданий.

Из библиотеки мы снова идем в главное здание Ашрама, идем не просто так, а старичок задумал оказать мне величайшую честь – провести в личную комнату Ауробиндо, где тот жил затворником с 1926 по 1950 год. Обычно ее открывают для гостей Ашрама только 4 раза в году. На внеплановый допуск нужно чье-то высокое разрешение. В ожидании сидим у старичка в кабинете. Кто-то приносит кокосовый орех, и я долго тяну через соломинку его странную белесую жидкость Еще кто-то притаскивает тяжелый старинный альбом с подлинными фотографиями Ауробиндо – оказывается далеко не все они попали на стены Ашрама. Тем временем старичок радостно задаривает меня: во-первых, преподносит ту самую фотографию Матери, где она сидит у карты Индии с тремя премьер-министрами (я, ошеломленно – «Как Вы узнали, что мне ее хочется иметь?»), во-вторых, ловко смонтированное рукописное пожелание Матери на текущий год (оказывается она в свое время специально написала в разбивку цифры, из которых теперь и составляют любой необходимый год) и, в-третьих, и это тоже немалая честь, запечатанную бумажку с ее портретом размером чуть более почтовой марки. Там, внутри бумажки лежит лепесток цветка, которого она когда-то коснулась и тем самым через давнее это прикосновение как бы передается мне ее благословение. И я тронут этим проявлением симпатии и жаль как-то, что не чувствую я себя своим в этом ласковом Ашраме.

Но вот настает момент, и мы снова идем за угол – другие люди, но все так же сидят они перед самадхи или лежат отрешенно на теплом мраморе надгробья, так же тихо и грустно, несмотря на праздничную яркость цветов, снова сворачиваем знакомым путем и приходим туда, где застывают внешне благополучные мужчины и женщины перед массивным портретом Матери и ее опустевшей кроватью.

Слева от портрета незамеченная мною ранее винтовая полированная лестница на второй этаж.

Хочу не хочу, а волнуюсь. Все-таки предстоит войти в ту комнату, где родилось столько мыслей, где в полном молчании и самоизоляции жил долгие медленные годы некогда блестящий лидер нации, постепенно все больше уходивший в себя и в насыщенную тишину этой комнаты.

Комната и правда действует сильно, тем более, что не просто помнишь ее по фотографиям, но и вот они здесь, в этой же комнате, и ты видишь кресло на фотографии и переводишь глаза на это же кресло у шкафа и почти воочию видишь в нем слабеющие плечи Ауробиндо.

А при выходе, слева, уже за пределами комнаты большая глубокая ниша; это здесь сидел обычно Ауробиндо, и рядом садилась Матерь, когда четыре раза в год проходили мимо них молчаливой чередой ашрамиты, получавшие в эту минуту даршан своего гуру – удалившегося и от мира, и от них, В нише большой фотопортрет, снятый здесь, на этом самом месте – тот самый, где Матерь в платке, надвинутом на глаза, а Ауробиндо совеем старенький. И вот она ниша, и вот он диван, и сам ты как будто удостоен даршана.

Вокруг на полу в полутьме неподвижно сидят какие-то люди. Оказывается, это те ашрамиты, у кого сегодня день рождения, только им разрешается в этот день подняться сюда. Ну что ж, я почти не нарушил правил, у меня день рождения послезавтра.

Неутомимый старичок тащит меня за тридевять земель – показывать общую столовую ашрамитов, проводит на кухню, объясняет как соблюдаются правила гигиены, показывает, как моют тарелки (среди моющих много европейцев), демонстрирует обеденные залы, где можно есть на столах, а можно и по-восточному, на полу.

Мы расстаемся до вечера, и я чувствую, что впечатлений слишком много.

Обедаю в своем гест-хаусе, за столом – единственный, кроме меня, постоялец, английский сценарист, живущий здесь уже более месяца, голый по пояс, светлый, весь в родинках на безволосом торсе, с длинным идиотически-блоковским лицом. Хромой и неглупый, впрочем мы всегда считаем неглупым того, кто высказывает одинаковое с нами мнение, а с ним мы вполне сошлись в наших впечатлениях от Ашрама. «The King had lost his Kingdom»[1] – сказал он про Ауробиндо, выслушав мой рассказ об утренней экскурсии.

Зато с появившимся позднее менеджером гест-хауса мы, как выяснилось, на многое смотрим по-разному. «Люди приходят, – сказал он про Ашрам, – ищут, некоторые уходят, а я знаю, что рай здесь». Мы долго сидели с ним в крохотном садике, лицом к искрящейся чаше океана, но ни садик, ни океан своим и вправду райским спокойствием не могли снять возникающее от его слов впечатление сектантской удовлетворенности и сектантской же нетерпимости, неприязни к инакомыслящим, неприязни, граничащей с угрозой – не надо рассуждать, надо думать вот так, а не иначе, а не то тебя заставят думать как надо (имелось, правда, в виду, что заставят обстоятельства жизни). Но что делать, если не нравится мне это покорное вручение себя Матери, что бы ни вкладывалось в это понятие.

Спустился вечер, на далеком стоящем у горизонта корабле засветились слабые огоньки. Иду по прогретым за день улицам, вдыхаю сырой и теплый морской ветер и воровато курю в кулак – уж на медитации-то даже и подумать об этом будет нельзя. Нагоняю хромающего англичанина, он увидел сигарету – ах, я здесь из-за этого запрета ни одного дня еще не работал, курю в туалете!

Пришел в знакомый двор, старичок мой уже там, уже отзанимался обязательным спортом и снова готов мне помогать.

На плацу вышагивают и делают всякие физупражнения человек 30, все преклонного возраста, но издали выглядят юношами, кроме одного, он сегодня (только сегодня!) не занимается в общей группе, а делает упражнения в стороне, хотя выполняет почти все. Ему, оказывается, 99 лет!!!

Слов нет, физкультура у них поставлена великолепно.

Примерно через полчаса упражнения кончились, старики выстроились перед картой Индии, что-то прокричали, и свет, которого и так-то было немного, погас. Собравшиеся выползли отовсюду, садимся на песок – вольно, кто где хочет, лицом к карте.

Из динамиков начинает литься музыка. Это играет сама Матерь. У них много записей ее импровизаций или музыкальных медитаций, как их принято здесь называть, и вечерние собрания обычно проходят либо под эти музицирования, либо под запись ее голоса. Мне повезло, сегодня в программе музыка.

И музыка, на мой взгляд, хорошая. Она льется непрерывно, меняясь и снова возвращаясь к намеченной теме и что-то непередаваемо знакомое в этих возвращениях, и долго не могу я уловить, что же так знакомо мне в ее столь неиндийских вариациях – и вдруг все стало на свои места.

Эта музыка – тоска по Франции, это глубоко спрятанная боль ее души, это Франция ее молодости, которую она оставила навсегда. Не поверхностная Франция вечных любовных треугольников и не великая Франция революционных традиций и блестящей литературы, а глубинная Франция уютных мещанских домиков с деревянными ставнями, наглухо закрывающимися в девять вечера; это тоска по Франции розовых цветов в аккуратных палисадниках, чинной воскресной службы и любимого развлечения по вечерам – игры на аккордеоне. И не эту ль тоску ощутил я вчера как свою собственную? Неужели и вправду живет и воздействует на нас ее бесприютная душа, душа француженки, без малого 50 лет не выезжавшей из провинциального скучного Пондишерри, с его священными коровами и шиваитскими храмами, хотя и осенявшимися до 1954 года трехцветным французским триколором?

А когда музыка внезапно прекратилась, и настала спокойная тишина безмолвной медитации, я увидел еще нечто, окончательно прояснившее мне все в Ашраме. Еще до того, как началось это массовое действо, я как-то подсознательно был уверен, что не зря здесь карта Индии, что, наверное, именно на ней должны быть сконцентрированы мысли и чувства собравшихся. И во время музыки, ощущая присутствие некоего света, я внутренне связывал его именно с картой, полагая, что от нее, от подсветки ее исходит этот свет. Это было бы так естественно в этих условиях. Но нет! Карта, оказывается, остается в темноте.

А свет идет, несильный, слабый скорее. И идет он от двух небольших окон слева от карты и из-за простой деревянной полуприкрытой двери между этими окнами. И оттуда же тянется нежный, сладкий, женский, покойницкий запах ароматических палочек.

Это – комната Матери, где она любила сидеть. И вся символика этого слабого света из окон и незапертой двери вдруг открылась предо мной и вся психология Ашрама получила внезапное объяснение.

Этот неяркий свет падает из дома, где тебя ждут, если хотите – из материнского дома. И дверь не заперта и это дверь твоей матери – и сама дверь, простая, деревянная, не несет на себе какой-либо социальной или иной конкретики, это дверь как все двери, дверь вообще, как и мать – не Матерь (хотя слияние обеих происходит в подсознании), а мать вообще, материнское начало. И каждому представляется, что за этим «вообще» стоит образ, дорогой ему лично, конкретно.

И все они здесь потерянные дети, которым, несмотря даже на кажущееся благополучие, просто напросто не хватило в жизни конкретного материнского тепла. Психологически эта незапертая дверь безусловно привлекательнее всех туманных, высоко философских рассуждений Ауробиндо, его умозрительных соединений над-разума с Лакшми, Сарасвати и другими богинями индусского пантеона.

И недаром мой менеджер из гест-хауса признается, что он вообще никогда не читал Ауробиндо и что ничего ему в жизни не надо, кроме как ощущать себя ребенком на коленях у Матери. Кстати, он тоже потерянное дитя, ибо его, индуса, выгнали во время раздела Индии со всей семьей из Карачи, потом он потерял дом в Бомбее – то есть и в детстве, и в молодости он был лишен очага, отсюда, при всей его браваде и самоуверенности, его тяга к созданию детского безоблачного мира – люди приходят, уходят, а я знаю, что рай здесь.

И наконец, а не была ли она сама, Мирра Ришар, потерянным ребенком? Не знаю научно достоверной ее биографии, но есть какая-то неблагополучность в истоках, в эмиграции родителей из Египта во Францию, но дело даже не в этом, а в той тоске по молодости, по Франции, которая так явственно прозвучала для меня в ее музыкальной импровизации.

И пока есть люди, которым недодано в жизни тепла, они будут идти в Ашрам, припадать к свежей – из-за цветов – могиле, преклонять колени перед простой кроватью и ощущать свою личную причастность к образу, созданному их воображением и целенаправленной, умной, расчетливой деятельностью Ашрама и его основательницы.

Многое говорит о четкой буржуазной расчетливости этой незаурядной женщины. Никакой восточной расхлябанности, все на деловую ногу – и годы невластны над ее детищем, оно так и не индианизировалось. Ауробиндо же здесь лишь символ, момент привлечения людей издалека индийской мудростью, а людей поближе знакомыми понятиями – йога, веданта и т. п. Нестабильные, неблагополучные, обойденные, они приходят из далека и из близи – и находят наконец то, чего подсознательно не хватало им всю жизнь.

Сами ограничения Ашрама продуманы весьма основательно – конечно, у кого бурная сексуальная жизнь, в том вряд ли бушует тоска по материнской руке, а если все-таки бушует, то немногого стоит отказаться от секса. Если же человека не пугает этот отказ, а о нем он узнает при первом же знакомстве с Ашрамом, значит у него что-то не вполне благополучно, не вполне нормально, а следовательно и легче почувствовать тягу в этот Ашрам.

Запрет курения обычен для всех сект, но в последнее время он все больше оказывается направленным против употребления наркотиков. При этом любопытна одна деталь, из которой становится ясным, что железная рука Матери держала не только рядовых ашрамитов, но и самого Ауробиндо. Оказывается, Ауробиндо любил курить трубку – наверное, ему хорошо думалось, одному, в замкнутом непроницаемом пространстве той комнаты на втором этаже, в душистом табачном дыму. Узрев струйки дыма, выходившие из недоступной им обители гуру, стали потягивать и ашрамиты – и тут же нарвались на жесткий реприманд Матери. Они попытались сослаться на пример Ауробиндо, и Матерь приняла меры – великому затворнику пришлось отказаться от любимой привычки.

Полный запрет политической деятельности – это, пожалуй, особенно интересная черта Ашрама, носящего имя одного из самых решительных политиков Индии. Может быть, и камни не падали с неба, и убийцы не стреляли друг в друга, а просто была женщина, сумевшая приручить и подчинить опасного еще в 20-е годы льва – опасность которого еще очень ощущалась в то переломное время, когда ушел из жизни неистовый лидер «экстремистов» Тилак, когда вступил на политическую арену Махатма Ганди, когда докатывались до Индии раскаты революционной грозы из соседней северной страны… «Мы ждем от Вас слова, Индия будет говорить Вашим голосом» – когда написал Тагор эти слова, обращаясь к Ауробиндо?

А Ауробиндо не только не дал этого слова, но даже с ближайшими учениками стал общаться лишь редкими записками. Зато каждый день являлась во плоти; энергичная француженка, поклонница символики цветов, жесткий организатор, сентиментальная музыкантша, посредственный художник, умный и дальновидный руководитель Ашрама, наниматель и контролер.

Буржуазная хватка и сентиментальность, сочетание практического ума и оккультного парения– все это, право же, нисколько не противоречит одно другому. И хотя во всей ее деятельности есть явно французское туше, но случайно ли вся структура Ашрама так сходна с израильским кибуци?

Мой менеджер возмутился, когда я сказал ему это – да, признал он, все внешне у нас как в кибуци, но человек из кибуци может взять в руки автомат и пойти воевать, а ашрамит этого не сделает никогда, даже ради защиты своей Родины.

Одурачены ли эти люди – те, кто в благоговении склоняется перед «лотосоподобными стопами Божественной Матери»? Нет, ибо она дает им то, чего они взыску ют. И утешение, и тепло, и веру.

А рядом сотни мастерских, отлаженно работающих на благо секты. За кров, за еду и одежду трудолюбивые ашрамиты, не оглядываясь по сторонам, в самоизоляции от огромной породившей их страны и ее проблем, пекут себе хлеб, возделывают поля, тачают ботинки, скручивают ароматические палочки, производят бумагу и печатают на ней, на всех языках (в том числе и на русском – в переводе некоего Димитрия фон Мореншильда) книги и журналы, полные благородно-велеречивых рассуждений о том, что только из над-сознания может придти к нам ответ на все вопросы бытия и быта. И с каждой стены Ашрама смотрят на них потухший лик Ауробиндо и внимательные глаза Мирры Ришар…

На этом фоне стоит ли удивляться тому, что капиталистический дух наживы то здесь, то там дает о себе знать в серых зданиях духовного братства? Расставаясь с Пондишерри, я лишний раз оценил его европейскость, ибо счет, выставленный мне богобоязненным менеджером за проживание в раю, был страшен; окончательная сумма почему-то ровно в десять раз превышала объявленную в рекламных буклетах. Но зато в верхнем углу счета красовалось такое изречение: «Мы становимся богаче не когда берем, а когда отдаем – Матерь».

В день отъезда, за завтраком, прислуживавший за столом мальчик невнятно шептал мне что-то на ухо, но так как он после каждого слова боязливо оглядывался, я долго не мог понять, чего он от меня хочет. Оказывается, он просил не класть чаевые в специально вывешенный для этой цели ящик, а дать ему лично, но не говорить об этом менеджеру (помните строгую надпись на дверях, что «прислуга чаевых не берет»?). Так предприимчивость администрации корректируется инициативой послушников Ашрама.

Впрочем, у кого повернется язык пристыдить мальчишку за попрошайничество, тем более, что знакомый нам уже англичанин-сценарист, второй месяц бездельничающий здесь из-за невозможности курить и хорошо знающий все сплетни гест-хауса, рассказал мне историю этого мальчика, дающую дополнительный штрих к идиллической атмосфере Ашрама. Мальчик этот считается сыном менеджера, хотя на самом деле он просто куплен им у бедных родителей. Родная мать время от времени приходит в гест-хаус и, плача, просит менеджера вернуть ей сына, но тот неизменно прогоняет ее. И надо сказать, что в этом наш менеджер идет по стопам Божественной Матери, которая никогда не позволяла детям, принятым в Ашрам, даже встречаться с их матерями – у них, говорила она, теперь только одна мать, это я!

И я согласен с нею – действительно, у человека может быть только одна мать.

На этой глубокомысленной ноте мы покидаем единственный город Тамил-Наду, ежегодно с энтузиазмом отмечающий День взятия Бастилии, и перемещаемся в обещанный в самом начале Ауровилль.

Как идея Ауровилль не может не восхищать. Город будущего, открытый людям всех религий, рас, национальностей, даже профессий. Город – спираль, город бескорыстного труда, город – красавец, воплощенная мечта лучших сынов человечества.

Недоброжелатели же, а их большинство, считают, что идея идеей, а воплощение хромает, а вернее и вообще отсутствует.

Истина, естественно, посредине. Города как такового нет, есть постройки-недостройки, есть немалый интернациональный контингент (недоброжелатели намекают, что его составляют среди прочих асоциальные и даже криминальные элементы).

Тамильские деревни, через которые «велосипедят», как сказал бы Игорь Северягин, разные голландцы и немцы, остаются чужими и великой недостройке, и монументальным соединениям науки и йоги, прославившим имя Ауробиндо Гхоша.

В довершение всего нет единства среди руководителей проекта. Поскольку место, где пророс Ауровилль, было увидено Миррой Ришар во сне, то сейчас есть среди ее последователей и такие, что говорят будто «на самом деле» она увидела не это, а совсем другое место и даже готовы вас туда отвезти. Напоминаю – это корректировка сна, причем теми, кто этого сна не видел.

Впрочем, одна служба работает непрерывно и безупречно, служба финансовых расчетов – полторы тысячи рупий за комнату и дополнительно сбор в 60 рупий ежедневно, не менее недели пребывания плюс работа на общественных началах.

Bon voiage et bon sejour!

Оглавление книги


Генерация: 0.473. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз