Книга: Индия. 33 незабываемые встречи

III. Кхаджурахо

III. Кхаджурахо

У приезжающих сюда многочисленных европейских туристов – почти у всех! – блудливые глаза. Так заостряются черты у тайно рассматривающих в книжных лавках цветные иллюстрации к Кама Сутре. В Кхаджурахо этих «любителей прекрасного» окружают сонмы крохотных оборванных ребятишек, торгующих порнографическими открытками; они хорошо изучили вкусы этих бледнолицых седовласых гостей и, как умелые картежники, разворачивают перед ними гармошки непотребных изображений.

Как и их «братья» в Помпеях, они очень удивляются, не увидев в ответ нездорового интереса.

Скульптуры храмовых комплексов Кхаджурахо известны далеко за пределами Индии как вырезанная в камне энциклопедия сексуальных излишеств.

И это несправедливо.

Конечно, на пустом месте такая известность не возникает. При желании можно найти среди тысяч изваяний все виды совокуплений, оральные и анальные, с немыслимыми закидонами, в невероятных позах – вплоть до акта с лошадью на глазах у перепуганных женщин.

Но, во-первых, перед проходящими вдоль храмов развертывается целая Планета Любви, где не меньшее место занимают возвышенные и трогательные чувства, нежность, верность, целомудренность прикосновения, чистая красота.

И не случайна подмеченная едва ли не всеми путешественниками, трогательная картина – юные пары! внимательно рассматривающие (вдвоем!) эту гигантскую каменную книгу – именно наш учебник жизни, а не похабные комиксы, выскочившие из древности на радость викторианским джентльменам.

А, во-вторых (и это главное!), в украшающих внешний облик храмов скульптурах любовь – земная, плотская или возвышенная – соседствует со сценами битв, труда, с ремеслами, искусством, просто бытом, т. е. перед нами всё многообразие жизни.

Отметим еще раз – весь этот многоликий мир развернут на стенах храмов! На внешних стенах. Снаружи.

Зачем человек идет во храм? Трудно предположить, что для созерцания изощренных и анормальных совокуплений. Человек идет к Богу. На пути он проходит мимо запечатленного в камне мира его праотцев, яркого и многообразного, тождественного по сути его собственному – и, наконец, входит внутрь храма. И там…

Там его ждет совершенно иная Вселенная – космически черная, аскетически пустая, утягивающая куда-то ввысь. Никаких украшения, никаких изображений. Мир изображений остался снаружи.

Так видят Кхаджурахо местные жители – включая неопытных влюбленных и сопливых мальчишек, угождающих понаехавшим сладострастникам, ничего не понимающим в индийской культуре. Ате, захлебываясь, разносят по миру фарисейские рассказы об «аморальности индуизма».

Кхаджурахо включен в официальный туристический маршрут Индии под номером 2. Первый – это «золотой треугольник» – Дели, Джайпур, Агро, короткий, но впечатляющий. Большинство приезжающих пользуется им. Номер 2 включает Дели, Аллахабад, Бенарес, Калькутту и Кхаджурахо. Самолет летит по эллипсу, делая остановку во всех этих пунктах.

Так попала туда и наша делегация, уже знакомая читателям по предыдущим главам, делегация археологов и востоковедов.

Мы оказались в Кхаджурахо в канун одного из главных праздников индуизма «Шива-ратри», свадебная ночь Шивы. К чести седовласых академиков эротического перевозбуждения в нашей группе не наблюдалось.

Посещение комплекса было запланировано на послеобеденное время, а с утра нам вытащили на лужайку отеля белые пластмассовые стулья и мы уселись в круг под горячим февральским солнцем. Как-то само получилось, что мы с Борисом Борисовичем Пиотровским стали читать стихи. Читали по очереди – причем знакомые нам обоим стихи поэтов одного и того же круга. Борис Борисович увлекся, помолодел, его знаменитое заиканье исчезло без следа.

Я старался «держать удар» и довольно долго мы шли на равных. И вдруг…

Я смехом солнечным младенцаПустыни жизни оживлюИ жажду душ из чаши сердцаВином певучим утолю…

Несомненно – Серебряный Век; бесспорно – рука Мастера; но я никогда не слышал и не читал этих строк.

Б. Б. понял, что я в недоумении и стал читать только этого, неизвестного мне поэта:

– «Я молился бы лику заката…»

– «Я потомок лапландского князя…»

Пристыженный, я молчал. Сидевшие вокруг академики и членкоры не приходили на помощь.

Пиотровский улыбнулся и пожалел меня – «Это Клюев», – сказал он.

До того памятного дня я знал из Клюева только две строки:

Есть в Ленине кержецкий дух,Игуменский окрик в декретах.

Их часто повторял мой отец, не называя, однако, автора. Больше я не знал ничего, если не считать изысканно-озорного северянинского – «И целовал мне руки Клюев и падал Фофанов к ногам!».

Борис Борисович читал без устали. Целый мир (цельный мир) открывался перед нами. В конце зазвенели нотки, более созвучные нашему горячему дню и шумевшей неподалеку праздничной ярмарке:

Есть Россия в багдадском монисто,С бедуинским изломом бровей.

А мимо низкого кирпичного заборчика, отделявшего наш отель и нашу ярко-зеленую колониальную лужайку от пыльной улицы, шли нескончаемой лентой, как на демонстрации, чалмы, тюрбаны, серебряные монисто и реальные черные изломы бровей – вся округа собиралась на большую ежегодную ярмарку.

Б. Б. был готов читать еще и еще. Но нас уже торопили сопровождающие.

Ярмарка поразила гармонией противоречивых черт – абсолютной утилитарностью и зашкаливающей экзотичностью. Мужики и бабы из окрестных деревень толклись среди разложенных на земле сокровищ крестьянского быта – горшки (маленькие и большие, крохотные и огромные), расчески и простенькие украшения, куски материи, керосиновые лампы, наборы стекляшек (браслеты), разнообразный ширпотреб и – яркой перебивкой общего впечатления – глянцевые, искусственно красивые изображения богов и богинь.

Толпы продавцов и покупателей были под стать своим возлюбленным богам – буйство красок, разнообразие внешних черт и одежд, сказочность облика – но, должен сказать, что в Индии ко всему этому быстро привыкаешь, становишься своим в любой толпе и через максимум неделю пребывания в стране уже не хватаешься судорожно каждую минуту за фотоаппарат. А это значит, что часто упускаешь такие кадры, которые дома потрясли бы ваших гостей.

Отметим, что и на нас никто не обращал внимания. Все были заняты делом.

Темные ступенчатые храмы Кхаджурахо стояли разбросанно и романтично – как корабли на рейде. Точно также стояли они еще во времена Игоря и Ольги, времена начала Руси. И к этой немыслимой, но живой древности тоже легко привыкаешь в Индии.

У самого большого клубились сотни людей. Кто-то организовано окунался в прихрамовый прудик, совершая омовения, кто-то выстраивался в плотное, плечо к плечу, каре у подножья высокой щербатой лестницы, почти под прямым углом уходящей ввысь к черному пролому двери нависающего тяжелого храма.

В глаза бросилось строгое разделение собравшихся по гендерному признаку.

Выстроенное в ровное каре море черных коротко стриженых голов и костлявых плечей волновалось перед нами; коричневые спины излучали напряженное нетерпение.

Стоявший передо мной Бонгард-Левин обернулся со странным выражением лица – Ростислав Борисович, Вы – индолог? – вопросил он чуть ли не с обвинительной интонацией. Индолог, – ответил я зачем-то на этот явно риторический вопрос.

– Тогда пошли!

– Куда?!

Но он отвернулся и дерзко вырвал у двух стоящих в заднем ряду маленькие букетики, приготовленные для обряда, протянул один мне и стал энергично проталкиваться (как в московском метро) между плотно стоящими телами в первую линию квадрата, сдерживаемую до поры высоченными стражами с узкими длинными палками, начиненными свинцом. Мне ничего не осталось как последовать за ним. Изумленные темные лица, многие с белоснежной небритостью, не успевали, оборачиваясь, сообразить, что происходит, и мы быстро добрались до невозмутимых стражников. Гиганты, не говоря ни слова и, по-моему, даже не взглянув на нас, одновременно скрестили свои грозные палки, преградив путь.

– Мы идем молиться!

Голос российского академика был пафосно-напорист. Удивительно, но это подействовало – стражники со средневековой грацией одновременно развели в стороны свои тяжелые пики, открыв нам двоим путь в черный зев храма.

Мы стали карабкаться по почти вертикальной лестнице; толпа сзади зароптала, но нам было не до неё. Стражи безмолвно сомкнули за нами свои копьеобразные дубинки.

Лестница была крутой, ступеньки высокие, общее ощущение нереальности. Вечернее солнце жгло без пощады.

Я лишь два дня как перестал передвигаться на костылях и хотел одного – чтобы вся эта авантюра поскорее закончилась. Но Бонгард жаждал внимания.

У входа в святилище лестница заканчивалась площадкой. Бонгард остановился на ней и повернулся; повернулся и я.

Далеко внизу волновалась темная сотня людей, приготовившаяся к бегу по нашим следам. На заднем плане растерянной группкой сбился цвет нашей археологии во главе с Б.Б. Пиотровским. Сверху все казались очень маленькими.

Стражники еще сдерживали компактную толпу. А она вдруг начала шевелиться и приходить в опасное возбуждение. Гул мужских голосов слился в единый хор.

«Кричи – да здравствует Шива! Кричи – да здравствует Шива!» – прилетел к нам их вопль.

Бонгард был невозмутим. Ленинским жестом он выбросил к небу правую руку и повелительно крикнул на хинди – «Молчать!!»

Надо сказать, из различный возможных вариантов, он вспомнил наиболее грубый.

Толпа взвыла. В этот момент стражники в тюрбанах опять развели свои пики и тем самым дали добро изготовившейся сотне – послышался нарастающий топот босых ног и коричневая крепко сбитая масса устремилась вверх по лестнице к нам.

С непостижимой быстротой мы нырнули в черное отверстие входа. Топот приближался.

Внутри нас ждали неожиданности.

Всё пространство перед нами занимала круглая ровная каменная платформа выше человеческого роста. Вокруг нее – между внешней стеной храма и самой платформой – просматривался в темноте узенький проходик, в который я, например, при моей комплекции, никогда бы не смог протиснуться; видимо, он вел вокруг каменного монстра. В кромешном мраке ощущалось, что он по колено заполнен мутной жижей, почему-то холодной. Первые ряды, толкаясь и мешая друг другу, уже протискивались в дверной проем и стало ясно, что через секунду нас сомнут и, может быть, даже утопят в этой неизвестно откуда взявшейся жиже.

То, что затем произошло, никакому рациональному объяснению не подлежит.

Не сходя с места, мы оба синхронно взлетели как свечки и приземлились на неприютной платформе.

Никто из преследовавших за нами не последовал, наверное, им нельзя было сюда – мы видели, как толклись их макушки в узком коридорчике по периметру.

Позднее, в Москве, я вычитал, что высота этой платформы 1 метр 80 сантиметров (в одном источнике даже говорится, что свыше двух метров). Как мы, не очень спортивные, я так вообще после травмы ноги, не разбегаясь, смогли взмыть по вертикали вверх – причем одновременно, параллельно друг другу – ума не приложу!

Наверху платформы мы обнаружили идиллическую картину – украшенный и раскрашенный лингам и старого жреца, не обратившего на нас никакого внимания; он был занят – сортировал подношения, цветочки налево, купюры направо. Мы обошли его и лингам, букетики и рупии по кругу, молитвенно сложив руки, и вышли на белый свет через заднюю дверь храма.

«Наша» толпа уже рассосалась, умиротворенная, уже запустили очередную сотню, состоявшую из женщин. Увидев, что мы выходим прямо с платформы, одна из них склонилась в глубоком поклоне и коснулась почтительно мокрых носков Бонгарда.

Он гордо стоял, позируя фотографирующим членам нашей делегации. А с другой, фасадной стороны храма формировали очередную сотню молящихся.

* * *

С Бонгардом связано немало и других забавных случаев; когда-то он даже специально просил меня рассказать их на очередном его юбилее (но болезнь отменила веселое празднование). поэтому расскажу со спокойной совестью еще один эпизод из той же совместной поездки. Эпизод, неизвестный никому.

Мы шли вдвоем к притихшему от жары отелю, где остановилась делегация. Навстречу нам двигался слон – для Индии такие встречи совсем не удивительны. Мы поравнялись с гигантом и тут с него прямо нам под ноги скатился темный человек и распростерся перед Бонгардом. «Ты помнишь? – восторженно вопил он – два года назад ты подарил мне свой костюм!!» он произносил не костюм, а Костюм и в вопле его было обожание.

И тут я увидел то, чего не видел ни до того, ни после – Бонгард смутился.

А оказалось всё очень трогательно: два года назад, приехав в очередной раз в Индию, Бонгард купил себе новый пиджак, и куда было девать старый, в котором он приехал из Москвы? И он широким жестом подарил его погонщику гостиничного слона.

Такой дар перевернул душу бедного индийца – ни с того, ни с сего ставшего владельцем европейского москвошвеевского костюма! Скучная и скудная жизнь слоновьего «водителя» оказалось разделенной на два этапа, соединенные яркой точкой непонятного божественного подарка!

Он узнал сразу же чужеземные черты благодетеля и кубарем пал к его ногам, выкрикивая слова благодарности – а Бонгард сконфузился и стал мне чуточку милее и ближе.

«Никому не рассказывайте», – попросил он меня. Я промолчал.

Думаю, теперь уже можно…

В этой книге я несколько раз вспоминаю одну и ту же поездку (в главах о Дели, о Сарнатхе, еще где-то) – т. к. почти всегда я ездил и езжу по Индии один, а не с академической делегацией.

Но когда на карте я вижу слово Кхаджурахо, первым делом мне вспоминаются не каменные рельефы и не облагодетельствованный погонщик слона, а вдохновенное лицо, седые легкие волосы и льющийся голос Бориса Борисовича Пиотровского, щедро открывшего мне никогда ранее не слышанные и не читанные строфы.

Светлая Вам память, Борис Борисович…

Оглавление книги


Генерация: 0.345. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз