Книга: Америка глазами русского ковбоя

Первая национальная дорога

Первая национальная дорога

21 марта

Жалко было покидать гостеприимный дом Тома с обогреваемой водяной кроватью, которой я научился пользоваться. Пора было расстаться с джакузи, свежими журналами и обильными завтраками. Но каждое гостеприимство имеет свои пределы, ведь мое присутствие выбило хозяев из привычной рутины. В общем, пора и честь знать.

Снег еще порошил глаза, выбивая слезу, ветер западный – в лицо, проселочные дороги безлюдны. Фермеры не много ездят в такую холодную пору, которая в этом году затянулась. Двигался я в город Квакер-Сити, где надеялся навестить квакерский колледж, но тот оказался закрыт на весенние каникулы. При разговоре с дворником я поинтересовался, отчего именно здесь был основан колледж, и он рассказал прелюбопытнейшую историю об этих краях.

Во время Войны за независимость большинство индейских племен выступало на стороне англичан, которые запрещали белым поселенцам заселять территории западнее Аллегэйнских гор в Пенсильвании. Когда, в конечном счете, 13 бывших колоний обрели независимость, племена ирокезов вынуждены были бежать от новоявленных американцев в Канаду, оставшуюся под британским протекторатом.

Но не все индейцы вышли на «тропу войны», племя пенсильванских делаваров решило креститься и перейти в квакерскую религию, основанную на идее отказа от войны и непротивления насилию. В 1771 году они подчинились уговорам немецких миссионеров и переселились в эти края, основав деревеньку Нэденхутен. Выбросив томагавки, луки и ружья, разводили лошадей и скот, пахали землю и готовы были подставить правую щеку, если ударили их по левой. Но американцы не верили в их благие намерения, считая, что они просто затаились, чтобы ударить когда-нибудь в спину.

В марте 1782 года отряд народной милиции под командой полковника Дэвида Вильямсона ворвался в эту деревню и согнал ее обитателей в церковь, чтобы те смогли перед смертью помолиться. Все 90 человек, включая детей и женщин, после молитвы были вырезаны.

Вскоре их некрещеные родственники из племени алгонкинов сподобились пленить полковника Вильяма Кроуфорда, который никакого отношения к этому преступлению не имел, а замещал Вильямсона, будучи начальником того самого преступного милицейского отряда. Они привязали его к колу на длинной веревке и разожгли вокруг костер. Перед тем они обрезали ему уши и гениталии, головешками проткнули кожу, а еще прожгли ее порохом, стреляя вплотную холостыми патронами.

Вильяму еще повезло – его так ненавидели и не уважали, что позволили показать свое геройство под пытками всего пару часов. Чем больше респекта имели индейцы к своему противнику, тем дольше они его истязали, давая при этом ему возможность проявить мужество.

Комендант французской крепости на озере Гурон Анту ан Кадиллак оставил в конце XVII века описание варварского обычая казни пленников, попавших в руки ирокезов: «Женщина приводит пленника к себе в вигвам, натирает его благовониями, кормит и уговаривает быть мужественным перед предстоящей казнью. Неожиданно ее женственность трансформируется в ярость, и она призывает тени сына, мужа или отца, погибших от рук врагов. Она кричит: «Приди, мой сын, сегодня у нас в твою честь пир с жареным мясом, прими в жертву этого мужественного воина. Радуйся, сын, его мы поджарим, вырвав перед тем гениталии, мы будем пить из его черепа, сняв прежде скальп».

Приходит один из воинов и сообщает: «Мужайся, брат, мы собираемся тебя сжечь». В свою очередь тот отвечает: «Все нормально, и спасибо за новость, которую ты мне принес».

В то же время ужасный крик разносится по лагерю индейцев, который называется «сакакуэ». Они волокут пленника в середину круга и привязывают к столбу. Эти приготовления, которые любого могут привести в ужас, дают жертве возможность проявить презрение к тиранам. Он поет песню смерти мужественным голосом, вспоминая все свои победы над врагами и казни, которым он подвергал их перед сожжением. Он уговаривает врагов не миловать его, а поступить с ним как с настоящим воином. Я не думаю, что он здесь абсолютно искренен, но ведет себя непоколебимо и остается спокойным.

Но пора начинать бал и смотреть, как главные актеры танцуют. Вначале у пленников вырывают ногти из пальцев рук – медленно, один за другим; потом приступают к зубам. Пальцы без ногтей они помещают в свои трубки и выкуривают их – один за другим. После этого приго товления к пиру пять либо шесть трудяг с помощью головней жгут его запястья, щиколотки и темечко. Они не оставляют это развлечение до тех пор, пока не добираются до костей. Потом его шею украшают ожерельем из раскаленных докрасна томагавков.

Каждый участник пира отрезает ножом кусок ляжек жертвы, поджаривает его на костре и съедает без специй. А у женщин наготове чайники с кипятком, из которых они поливают кровавые раны на заднице.

Время от времени они накаленными прутами протыкают его шею и подмышки. Они жгут его гениталии берестой, дающей жаркое и проникающее внутрь пламя.

Может показаться, что любой, подвергающийся такой казни, должен кричать и молить о пощаде, но большинство казнимых издеваются над мучителями, обзывая их трусами и бабами, у которых не хватает мужества изрезать их на куски. Если же какая-то часть их тела еще не обожжена, они сами на нее показывают, говоря при этом: «Если вы окажетесь пленниками моего племени и будут вас жечь, не просите пощады – настоящий воин должен умереть, как я».

Под конец они снимают с жертвы скальп и посыпают горячим пеплом и песком кровоточащий череп, а уж потом отрезают голову. Причем вся деревня издает радостный крик, словно одержали они великую победу.

Любой читающий эти заметки может посчитать, что подвергшийся подобным пыткам должен умереть во время этих издевательств – ведь у человека не остается ни нерва, ни артерии, которые бы не были бы сожжены или не вырезаны ножом, но то, что я пишу, – абсолютная правда. Этот ужасный обычай особенно практикуется среди племен ирокезов, которые жгут своих пленников по сантиметру и продлевают удовольствие на четыре-пять дней».

Вот такую «веселенькую» историю узнал я про здешние нравы, едучи под мирным солнцем благополучной Америки. Двигался я к городку Старый Вашингтон, где был ипподром и имелась возможность пристроить лошадь в конюшню. Мне дали телефон Эда, владельца тяжеловозов породы першерон. После моего звонка он приехал на ипподром, нашел Ване стойло, но ни сена, ни зерна не дал. Пришлось цыганить по соседству, мне к этому не привыкать – вскоре у Вани все было.

Шлендрая по ипподрому, я оказался свидетелем объездки молодой кобылки, предназначенной для рысистых гонок. Хозяин привязал ее позади коляски, и старая, опытная кобыла потянула ее за собой. Молодуха упиралась, ржала, падала на колени, моталась из стороны в сторону и не хотела смириться с судьбой. А предстояло ей быть запряженной между оглоблями и мчаться кругами в жажде победить соперников и украситься ожерельем с голубыми лентами. И никуда она не денется – обломают ее вскорости, и забудет она о лугах зеленых да жеребцах холеных.

Для ночевки мне отвели заброшенную кузницу. Завесил я разбитые окна пластиком, забил тряпьем щели в дверях, нащепал лучин, затопил буржуйку – ну, чем не рай!

Опосля нарезал колбасы, насадил на шампур, из вешалочной проволоки скрученный, и через минут двадцать был готов шашлык по-старовашингтонски. Том дал мне с собой пару бутылок самодельного вина, и оно под шашлык очень даже пригодилось.

Вспомнилось, как вот так же, лет 35 назад, сидел я около буржуйки на станции Яя, и выла пурга, заметая до осей старый «столыпинский» вагон, в котором мы жили с приятелем Славкой Сахаровым.

Приехали мы туда сразу же по окончании школы с над еждой внести свой вклад в строительство светлого будущего нашей Родины. Возводили там тяговую подстанцию для электрификации железной дороги Москва—Владивосток. Ох, какими наивными и счастливыми мы были! Ведь в коммунизм верили и отдавали все силы любимой Родине, здоровье гробили за светлое будущее. И нет уже той великой Родины. А вот есть эта буржуйка в Старом Вашингтоне.

За ночь подвалило изрядно снега, но ехать все-таки было можно. Я решил остановиться в Зейнсвилле, где находился Музей первой национальной дороги. Надо было успеть до его закрытия. Музей был посвящен постройке первой в стране мощеной дороги, соединившей к 1840 году столицу США с удаленным на 1000 километров городом Вандалиа, что в штате Иллинойс. Была она шириной 21 метр и послужила прообразом современных дорог Америки. Что-то типа нашего Владимирского тракта.

За пару километров до музея пришлось свернуть в объезд – мост оказался на ремонте. Получился крюк километров в восемь, и когда я приехал к музею, тот уже закрывался. Директор Алэн Кинг опускал флаг с флагштока, но, узнав, что я еду на телеге по этой самой национальной дороге, он позвонил на местное телевидение, а до приезда телевизионщиков позволил посмотреть экспозицию.

Наибольший интерес для меня представляла коллекция типов сбруи, использовавшейся для запряжки лошадей в прошлом веке. В огромные телеги – прообразы современных грузовиков – загружалось несколько тонн груза и перевозилось шестеркой лошадей на сотни километров по этой самой дороге. Тормозными колодками служили подошвы старых башмаков. Теперь-то мне стало понятно, откуда взялось выражение – «тормозной башмак».

Половина экспозиции была посвящена памяти знаменитого в первой половине этого века новеллиста Зейна Грэя. В честь его предков и был назван город Зейнсвилль. Здесь он родился и несколько лет работал дантистом. Но захватила Грэя жажда писательства и славы, для чего он и переехал в Голливуд. Там он написал более ста новелл о завоевании Дикого Запада пионерами-поселенцами. Эти его придумки послужили сценариями вестернов – фильмов о бесстрашных ковбоях, сражавшихся за свое место под солнцем прерий. Воплощением ковбоев на экранах и самым знаменитым актером той поры был Джон Уэйн, портреты которого висят в домах многих американцев, рядом с портретами Джорджа Вашингтона и Авраама Линкольна, наиболее почитаемых президентов США.

Образ высокого, сильного, справедливого, но подчас сентиментального американца англосаксонского типа благодаря Уэйну вошел в сознание американцев, да и жителей других стран, где эти фильмы до сих пор пользуются успехом. Несомненно, что отнюдь не все американцы были такими. Многие были даже значительно хуже, чем герои Уэйна. У нас-то главный герой – Иванушка-дурачок, который, в принципе, умный, но прикидывается. А богатырь наш былинный – Илья Муромец, до тридцати трех лет (возраста распятого Христа) на печке проспавший, а потом решивший, что настала пора Родину спасать.

Когда этот образ ковбоя приелся, кудесники голливудских киностудий решили сделать героями Америки тех, с которыми когда-то сражались на экранах ковбои и солдаты в голубых мундирах. Во второй половине этого века воплощением геройства и природной справедливости стали индейцы и негры, а белые поселенцы превратились в жадных и трусливых подонков.

Ревизия ценностей, получившая название «политической корректности», дошла до такой степени, что из школьных библиотек стали изымать книги, где негры назывались неграми. Теперь их нужно было называть «американцами африканского происхождения». Запрещена была в школьных библиотеках книга «Хижина дяди Тома», в которой негры не боролись за равноправие, а тяжко работали на плантациях. Подверглись остракизму даже «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна», где негры назывались неграми, и хотя бежали с плантаций, но подчинялись сопливым белым мальчишкам, а индейцы были показаны пьяницами и разбойниками.

Несколько лет назад я смотрел фильм «Приключения Робинзона Крузо» в новой интерпретации. Там слуга Робинзона Пятница восстает против хозяина и сжигает их общий дом, вероятно в надежде построить роскошную хижину. Фильм заканчивается тем, что Робинзон ложится на землю, и Пятница ставит ногу ему на голову – историческая справедливость восторжествовала: «Мы не рабы, рабы не мы». Такое извращение истории и литературы приносит больше вреда, чем пользы в залечивании ран расовой дискриминации.

По приезде в музей репортера восемнадцатого канала телевидения я привязал Ваню посредине лужайки к флагштоку. Во время интервью он, стоя в упряжке, похрупывал сеном. Но вдруг произошло что-то странное – лошадь повалилась на правый бок, ломая оглобли и издавая паническое ржание. Я бегу к Ване и, рискуя в любую секунду получить в лоб копытом, перерезаю постромки. Дрожащая от страха лошадь наконец-то встает на ноги, а оператор продолжает снимать такие замечательные для него кадры.

Выясняю, что лошадь упала оттого, что земля на клумбе была глинистой и через час перемешивания ее Ваниными ногами превратилась в вязкую ловушку. Когда конь попытался шагнуть, то потерял равновесие и свалился набок.

Только после отъезда репортера я представил себе, какова будет реакция телезрителей, видящих на экранах бьющуюся в постромках лошадь. Защитники прав животных потребуют от полиции забрать у меня лошадь за издевательство над ней. Срочно позвонил на телевидение и попросил вырезать эти кадры или вообще не показывать репортаж. Они, действительно, вечером показали только переломанные оглобли, но не лошадь на земле.

Нужно было срочно ремонтировать оглобли. Директор музея вызвал на помощь работяг Джима и Мэта Шагли. Они за час сварганили новую оглоблю и отремонтировали старую.

Я привязал лошадь, задал ей корма и, по приглашению Дэвида Картера, владельца соседнего отеля, остановился там. Он отказался взять у меня деньги за постой, так что переночевал я в тепле, да еще бесплатно.

Придя сияющим солнечным утром к музею, я не нашел Ваню на положенном месте около флагштока. Порвал мой бельгиец крепчайшую нейлоновую веревку и ушел пастись на муравистые газоны. Слава богу, что не ушел сам по себе на запад, как случилось в Блэйне.

Пройдясь щеткой по необъятному крупу и почистив крючком копыта Вани, обнаружил, что пришла пора менять подковы. Обувка эта, даже с наварными шипами из твердых сплавов, изнашивается на бетоне и асфальте через 300–400 километров.

Мой хозяин Алэн вспомнил, что местный шериф был раньше профессиональным кузнецом, и позвонил ему, посоветоваться. Берни Гибсон вскоре прибыл на место. Это был мускулистый мужчина под шестьдесят, чуть тронутый сединой, но энергичный, как и положено шерифу графства. (Шериф в США – должность выборная, в подчинении у него несколько помощников. При муниципалитетах существует полицейское управление, начальник которого не избирается, а назначается мэром).

Берни действительно 12 лет назад был коновалом, но набрался смелости и решил баллотироваться в шерифы. К собственному удивлению, он победил на выборах, превратившись из кузнеца в шерифа графства. Сейчас он лучше справлялся с пистолетом и наручниками, чем с подковами и наковальней. Вместо ковки лошади он пригласил меня отобедать в своем ресторане. Ночевать мне предстоит на конюшне местной ярмарки, где его друзья и помогут найти какого-нибудь конюха-коновала.

В ресторане «Деревенская кухня Берни» он предложил мне заказать любое блюдо из многостраничного меню. Моя желудочная фантазия выше кровавого бифштекса не воспарила, поскольку я определенно знал о необходимом к нему красном вине. Берни составил мне компанию, но пил газировку и плел из бельевой веревки нам с Ваней в подарок веревочный кнут. Но хочу заверить любителей животных, что так я никогда им и не воспользовался.

За 12 лет на службе Фемиде Берни насмотрелся разного, но больше всего возмущался судебной системой Америки. Для каждого судебного процесса здесь выбирается двенадцать или шесть присяжных заседателей, задачей которых является определить вину или невиновность обвиняемого, а судья определяет меру наказания. Выбирают заседателей адвокаты обвиняемого и обвинителя, и вот уже на этой стадии начинается манипуляция присяжными. Более опытный и умный адвокат может выбрать наиболее благоприятный для своего клиента набор заседателей. Естественно, чем богаче клиент, тем лучше у него адвокат и тем больше возможность выиграть дело. Естественно же, что в результате в присяжные выбираются не самые умные и способные критически мыслить заседатели, а самые управляемые и тупые.

В том случае, если слушается громкое дело и о нем пишут газеты и мельтешит телевидение, то выбирают только тех, кто ничего об этом деле не читал, не слышал и не имеет о нем своего мнения. При выборе присяжных с них берут обязательство, что они не будут обсуждать это дело между собой, находясь вне пределов комнаты для заседателей. И уже речи не может быть об обсуждении его в кругу знакомых или семьи.

Мне как-то пришлось по повестке явиться в суд для отбывания этого гражданского долга. Предстояло слушание иска старика ирландца, который, идя зимой по тротуару, поскользнулся и при падении сломал шейку бедренной кости. Он судился с городом на несколько миллионов долларов за то, что дворники не побеспокоились посыпать тротуар солью с песком. Адвокаты потребовали от меня обещания не обсуждать это дело с друзьями и знакомыми. На это я был вынужден сказать, что не могу быть лжецом или тупарем, давая подобное обещание. (Мне кажется, что я действительно редко вру. То ли потому, что мне это не нравится, то ли из-за того, что боюсь забыть, о чем соврал. А еще считаю, что ложь ослабляет иммунную систему человека и увеличивает вероятность раковых заболеваний. Наверное, поэтому звери редко болеют раком.) В результате я был исключен из состава присяжных и благополучно вернулся домой, чтобы рассказать друзьям и знакомым о глупости и лицемерии американской Фемиды, ну, и заодно о собственном совершенстве в борьбе с ней.

Мой хозяин был такого же мнения о юстиции и по случаю нашего «единомыслия» решил отправить своего помощника на полицейской машине сопроводить меня до места будущего пребывания. (Удивительно, насколько фразы при написании становятся длинными и скучными и подобными той, которую я сейчас написал.)

По дороге встретилась мне молодожены, возвращавшиеся из свадебной поездки в Лас-Вегас, столицу тысячи кази но. Тиму Вольфу – 58, а его жена Ирина на 30 лет моложе, но были они счастливыми и готовыми еще раз попробовать семейную жизнь. Несколько лет назад Тим потерпел крах в бизнесе, а семейный крах был уже последствием. А может, и наоборот, сейчас уже трудно сказать. Пять лет ушло у Тима на то, чтобы оклематься и начать новую жизнь. Поженившись, Тим и Ирина открыли фирму по торговле сделанными вручную декоративными свечами, которые импортировали из Европы. Ирина почти освоилась с жизнью в этой американской глубинке и все реже вспоминает любимый Киев. Она счастлива была встретить русского человека и выразила эту радость в моем дневнике: «Анатолий! Я очень рада встрече. Рада, что мир так тесен и нас в Америке любят и понимают».

На конюшне меня встретил приятель шерифа Рэй Брандт, тренер и профессиональный жокей. Он устроил Ваню в стойле, а мне предложил передохнуть в конторке и воспользоваться содержимым его холодильника. В ожидании кузнеца я отдал предпочтение пиву «Красная собака», после чего отправился знакомиться с населением.

Здесь за 150 долларов в месяц люди, у которых нет собственных конюшен, содержат лошадей. Многие не имеют ни времени, ни желания не только ездить, но даже выгуливать своих питомцев. Стоят лошади в стойле годами, жиреют, страдают сердечными и простудными заболеваниями и оказываются на живодерне, так и не познав свободы бега.

Кузнец Брайан Табб приехал поздно и подковал мою лошадь бесплатно. В порыве горячей благодарности я пытался завести с ним беседу и высказать все свое восхищение его мастерством. Напоминал я того самого министра из сказки Шварца, который пришел к королю и заявил: «Ваше Величество, я человек прямой и правду скрывать не могу. Вы – гений, Ваше Величество». Но Брайан был глуховат и не слышал всех моих соловьиных рулад. Хотя ему редко приходилось ковать лошадей-тяжеловозов, справился он с работой всего за пару часов, и подковы его прослужили больше 300 километров.

Приехав на следующий день в Рейнольдсбург, я узнал, что город этот объявил себя столицей помидоров, и то ли сорт «рейнольдс» назван в честь города, то ли наоборот. Ясно было одно, что помидорными фермами в окрестностях не пахло, и в поисках ночевки я решил обратиться к помощи полиции.

В офисе начальника полиции нашел начальницу – красавицу Джин Миллер. На столе у нее были фотографии детей и мужа, на стене висела девичья фотография Джин, практикующейся в стрельбе по мишеням. Эта барышня уже с младых ногтей возлюбила в кого-то или во что-то стрелять.

Джин, улыбаясь внешне, наверное, смеялась втихомолку над моей расхристанной внешностью и пахнувшими лошадиным потом одеждами. Да я и сам знал, что на Дон-Жуана не тяну. Нетерпеливо выслушав мои сентенции, напичканные неуклюжими комплиментами, она поручила инспекторше по контролю за животными найти мне ночевку. Моя сопровождающая с трудом передвигала необъятные свои округлости, и, следуя за ней, я боялся, что лопнут ее форменные штаны и телеса вывалятся наружу. Что же мне тогда делать?

Дженнифер препроводила нас к ветеринарной клинике. Но там я не нашел ни пастбища, ни сарая для лошади. Пока главный врач обзванивал окрестности в поисках пристанища для нас, я перебирал в его приемной журналы по ветеринарии. В одном из них рекомендовали хозяевам кошек и собак вживлять под кожу любимцев миниатюрный передатчик, посредством которого они всегда могли определить, где находится их сокровище. Мне очень даже пригодилась бы такая хреновина в случае, если Ваня опять решит путешествовать без меня. Но поскольку стоила штучка 300 долларов, я решил, что перебьюсь без этой компьютерности.

Пока я погрузился в изучение ветеринарии, лошадь была привязана к яблоне в саду и собравшиеся вокруг детишки закармливали ее яблоками и морковкой. Но вдруг я услышал испуганный ребячий визг и тревожное ржанье лошади. Выбежав, увидел уже до противности знакомую картину – Ваня лежал на правом боку и бился в постромках, выламывая с корнями оглобли.

Произошло то же, что и три дня тому назад – он завяз в глине и потерял равновесие. Ох, не учусь я ни на своих, ни на чужих ошибках. Пришлось опять резать постромки при ежесекундной вероятности получить копытом в физиономию. На сей раз обе оглобли были сломаны в щепки – полный атас.

К этому времени навестить Ваню пришли мама с дочкой, две красавицы – Мелоди и Мелисса. Мелоди позвонила мужу с просьбой приехать и помочь. Брюс Танкович был на месте через 15 минут. Хмыкнул удивленно, бросил поломанные оглобли в кузов грузовичка и пообещал через пару часов привезти новые.

Кэти Мур, еще одна свидетельница катастрофы, решила, что лошади будет лучше не здесь, на привязи, а у нее во дворе, благо он огорожен. Она предложила переночевать у нее дома, всего в километре от места происшествия.

И вот, оставив телегу с вещами на «авось», взгромоздился ваш покорный слуга на Ваню и поехал в гости к Мурам. Такого зрелища обыватели Рейнольдсбурга, наверное, никогда не видывали, да и маловероятно, что увидят в ближайшем будущем. Громадина моей лошади заполняла всю ширину улиц. Цокали копыта по асфальту, детишки выбегали, отрываясь от своих видеоигр и телевизоров, и почтительно следовали за настоящей лошадью.

Ваня с трудом протиснулся через калитку и оказался в замкнутом пространстве двора, заставленном качелями, парниками, миниатюрным прудом, детскими игрушками и всякой другой человеческой чертовщиной. Ему неуютно и тесно было в столь чуждом окружении, с незнакомыми звуками и запахами города. Ваня стал носиться по тесному дворику, и страшно было, что он поранится либо разнесет что-нибудь. Правда, когда привезли сено и зерно, успокоился, поняв, что еда – лучшее лекарство от стресса.

Ближе к полуночи приехал Брюс, и мы при свете фонаря поставили оглобли на место. Удивительно, как быстро делается работа в этой стране.

Семья Танковичей приехала в дом Муров, где я остановился на ночь, и они познакомились и подружились. Уже не первый раз мой приезд создавал повод для знакомства людей, которые так бы и прожили всю жизнь, не зная друг друга.

Утром Кэти позвонила в столицу штата, город Колумбус, и тамошняя конная полиция согласилась устроить меня на своих конюшнях.

А Ваня уже освоился с двором и с неохотой его покидал. Я запряг его в новые оглобли и выехал на 16-ю дорогу, ведущую в Колумбус. Губернатора Джорджа Войновича на месте не оказалось, но его заместитель Огаст Пуст провел меня по Капитолию, поставил печать штата Огайо и расписался в моем журнале.

Около Капитолия ждал меня конный полицейский Донни Христиан, он и сопроводил нас до конюшен полиции. Поместили Ваню в стойло только после того, как проверили бумаги на прививку. Ветеринар тщательно его осмотрел и нашел в прекрасном состоянии, чему я обрадовался несказанно.

Полицейские решили, что почетному гостю штата не пристало ночевать на конюшне, и поместили меня в гости ницу «Экономи Инн». Ясно, что это был отнюдь не «Шератон» или «Хилтон». Как и многие маленькие гостиницы в этой стране, владельцем ее оказался индиец по фамилии Пател. (Для индийцев Пател все равно что для нас Иванов-Петров-Сидоров. И, кстати, читатель, не объясняйте мне, что нужно было здесь написать не «индиец», а «индус». Я и сам так долго считал, пока мой заклятый друг Сашка Коган не пояснил, что индус – это религия, а индиец – национальность). Он, видимо, не мог расстаться с привычными ароматами родного Бомбея, и пахло в гостинице заплесневелыми восточными коврами и американской мочой. В номере было холоднее, чем в Бомбее, однако теплее, чем в Якутске.

Вечером от нечего делать и от желания вырваться на свежий воздух я решил навестить подругу хозяйки моей вчерашней ночевки, Маршу Барк. Я позвонил ей и был приглашен на ужин. Марша содержала пансион в историческом центре Колумбуса, называемом Немецкой деревней.

Отправился я туда пешком и той же дорогой, которой сюда приехал. Когда несколько часов тому назад ехал по городским улицам на телеге, прохожие подходили, пожимали руку, расспрашивали. Теперь же, без лошади, я превратился в ординарную частичку толпы, и бесполезны были попытки остановить машину, чтобы спросить дорогу в центр.

Немецкая деревня в тот вечер была скучна, как симфонии Гайдна и Малера, вместе сыгранные. Она даже отдаленно не напоминала оживленную в любое время суток Гринвич Вилледж в Нью-Йорке, городе, гордящемся тем, что он никогда не спит. Пансион Марши на улице Лэнсинг был рассчитан на трех постояльцев, но жил там только бизнесмен из Детройта Ричард Курт, регулярный гость Марши, который терпеть не мог жить в больших отелях, страдая «отелепатией».

Марша, в свою очередь, страдала раздвоением личности и пыталась поддерживать английский стиль внутри дома и японский в небольшом дворике за домом. Там у нее в желании быть похожей на деревья, которые рисовал японский художник Хокусай, искривлялась молодая сосна. Марша накрыла на стол, зажгла свечи, и около двух часов я пытался быть джентльменом и немножко самураем, поддерживая светский разговор. Но когда кончилось вино, а японского саке в запасах не оказалось, я расшаркался с облегчением – ну, о чем говорить, когда выпить нечего? Рич провез меня по мертвым улицам Немецкой деревни на своем «форде-торесе» и вскорости доставил в отель Патела.

Оглавление книги

Оглавление статьи/книги

Генерация: 0.044. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз