Книга: Берлин: веселая столица, или От рейхстага до кебаба

Ты в мой район не ходи! Культура кварталов-«китцев»

Ты в мой район не ходи!

Культура кварталов-«китцев»


Одно из самых больших удивлений, поджидающих приехавшего в Берлин иностранца, состоит в том, что Берлин – это до сих пор далеко не единый город.

Если жители Москвы или Петербурга предпочитают воспринимать себя как жителей именно целого города и редко ассоциируют себя с отдельным районом, то в Берлине часто все происходит прямо наоборот. Этот трехмиллионный город до сих пор населен людьми, во многих случаях идентифицирующими себя даже не с каким-то крупным районом столицы, а со своим крошечным кварталом.

Конечно, такое положение вещей имеет много причин. Во-первых, серьезную роль играет факт разделения Берлина. Фактически, на протяжении почти полувека половина Берлина представляла собой отгороженный остров со своими законами, своей гордостью и своей особой демографической ситуацией. Например, сюда активно приезжали из Западной Германии левацки настроенные молодые люди, не желавшие служить в армии, так как на территории Западного Берлина не действовал призыв в армию ФРГ.

До сих пор многие жители Западного Берлина признаются, что ни разу не были в восточной части города, за исключением, возможно, центральных улиц вроде Фридрихштрассе или Александерплатц. Те, кто прожил всю жизнь в западной части города, воспринимают именно ее как настоящий Берлин, а все остальное – как Берлин неправильный.

Однако патриотизм жителей западной части города – далеко не единственная причина самоощущения горожан как жителей в первую очередь своего района. Дело и в других исторических особенностях развития немецкой столицы.

Прежде всего, Берлин – это очень большой по площади город, переживший к тому же стремительное расширение границ. Хотя население Берлина составляет всего чуть больше трех миллионов человек, по площади он почти такой же, как Москва – где население в несколько раз больше.

Уже поэтому Берлин отличается достаточно разреженной застройкой, а многие районы города отделены друг от друга просторными парками, больше напоминающими ухоженные леса. Например, в самом центре города расположен огромный Тиргартен – некогда охотничьи угодья прусских королей. Потом он стал парком для прогулок знати, а сегодня этот парк – самый большой общедоступный лесной массив в центре европейской столицы.

Площадь Тиргартена – около двух квадратных километров, в нем живут дикие лисы, а начинается он в нескольких метрах от здания Рейхстага, отделяя (вместе с рекой Шпрее) район Моабит от районов Митте и Шенеберга. Аналогом подобного парка был бы лес в Москве, простирающийся от Библиотеки имени Ленина до Смоленской площади, захватывая северным куском Пушкинскую площадь.

Последнее крупное расширение Берлин пережил в начале 1920-х годов, когда границы города существенно раздвинулись. Именно тогда в черту Берлина были включены нынешние окраины. В том числе и до сих пор очень зеленые, застроенные дорогими виллами или просто небольшими частными домиками в один-два этажа с обязательным садом.

Гуляя по такой окраине, где одна мощеная улочка переходит в другую, а единственным шумом является шорох шин почтового велосипеда, развозящего письма, трудно поверить, что этот район тоже входит в Берлин – наравне с оживленными центральными улицами. Между тем, и здесь тоже живут берлинцы, и порой очень влиятельные. Например, именно на такой улочке Пюклерштрассе, в районе Далем, расположена служебная вилла президента ФРГ. Узнать ее можно только по постоянно припаркованным у дома двум-трем машинам полиции. Кстати, дети президента, если они у него есть, ходят в обычную районную школу, к которой приписан данный дом.

Разделение районов Берлина друг с другом можно увидеть сегодня в мелочах. Например, когда мне понадобилось получить копию свидетельства о рождении моей дочери, мне пришлось делать это не в управлении мэрии своего района, а в управлении соседнего района. К этому району был приписан роддом, в котором моя дочь родилась. Чиновник управления моего района даже не мог отправить запрос на пересылку документов – мне пришлось ехать в соседний район самому. Более того, до сих пор управление мэрии называется формально не «Управление мэрии Берлина по такому-то району», а «Мэрия такого-то района».

Каждый район имеет своего «районного мэра (бургомистра)», способного проводить собственную политику даже в таких важных и болезненных вопросах, как вопросы интеграции мигрантов. Например, мэр района Нойкелльн с гордостью щеголяет неформальным званием «самого известного в Германии бургомистра городского округа» именно потому, что его отношение к интеграционной политике отличает его и от других окружных бургомистров, и от мэра самого Берлина.

Если такое разделение сохраняется даже на уровне органов местного самоуправления, то что говорить о местных жителях, гордящихся своей местной, а не городской, идентичностью? И здесь мы подходим к важнейшему слову для описания такой идентичности в Берлине: «китц».

Собственно, слово «китц», как и многое в Берлине, имеет славянское происхождение. «Китцами» называли в раннее Средневековье славянские поселения, расположенные неподалеку от города – самостоятельную территориальную единицу со своими правилами и обычаями и, конечно, со своим языком.

Слово «китц» долгое время было оттеснено в Берлине на задворки языкового употребления и особенно расцвело только в последние годы. Тогда, когда Берлин объединился после почти полувекового разделения и зажил новой жизнью – жизнью модной привлекательной столицы со своим особенным шармом чуть обшарпанных кварталов.

Именно тогда «китцы» зажили своей жизнью – так в Берлине стали называть неформальное деление города на мини-районы, кварталы, городские объединения жителей.

Как и в любом городе с миллионным населением, в Берлине ощущается желание жителей объединиться по неформальным признакам. Но если в Москве или Лондоне давление недавно приехавших в город жителей очень велико, а многоэтажная застройка мало способствует налаживанию неформальных связей, в Берлине с возникновением социальных сетей дело обстоит проще.

Начнем с того, что берлинская застройка, если речь не идет о глубокой восточной окраине, получившей изрядную прививку советской многоэтажной архитектуры, редко когда бывает более чем пяти-шестиэтажной. Даже в самом центре старые дома, стоящие стена к стене, до сих пор обходятся часто без лифта, имеют деревянные лестницы и обычно не выше пяти этажей.

Особенно хорошо это заметно, если забраться на высокий этаж какого-нибудь единственного дома, возвышающегося над округой. Например, на башню местной районной мэрии. Именно с нее будет хорошо видно: вся территория вокруг, на добрые пару километров, представляет собой застройку одинаковой высоты, при которой крыши словно срезаны ножом, который сравнял выступающие над общим уровнем дома.

Такая невысокая застройка, равно как и очень щедрые представления немцев о социально допустимой плотности жилья, мало способствуют возникновению избыточного демографического давления. Обычно квартира в 50–60 квадратных метров рассчитывается на одного человека. 70–80 – на двоих, а 100-метровая квартира на семью с двумя детьми воспринимается как тесноватая.

Напомним, что сегодня в Берлине живет на 1 млн человек меньше, чем до Второй мировой войны. Вдобавок к негустой заселенности города застройка старых берлинских кварталов полна внутренних двориков. Практически весь центр города да и многие окраины – это именно старые кварталы. И даже многоэтажные дома изначально располагают к социальной активности жильцов.

В результате в Берлине возникают социальные связи, которых нет во многих других городах и которые особенно мало знакомы жителям крупных российских городов. Для берлинцев совершенно нормально устраивать вечеринки для жителей подъезда. Один из жильцов развешивает объявления, в которых он приглашает всех соседей присоединиться к нему в такой-то день в такое-то время по случаю того или иного праздника. Алкоголь можно приносить с собой, а закуски выставляет хозяин.

То же самое касается и встреч во дворе. Совершенно нормальной является ситуация, когда жители дома собираются для того, чтобы вынести на улицу большой экран и смотреть футбольный матч. Или устроить совместный гриль. Или же просто скинуться и установить во дворе батут для детей. В последнем случае, правда, стоит заручиться согласием арендодателя и владельца земли: в конечном итоге, это он несет ответственность за установленные на его территории объекты.

Социальные связи между жильцами возникают и благодаря имеющейся в Берлине инфраструктуре: маленькая пивная (она же – точка по продаже сигарет и газет) на первом этаже жилого дома. Прямо на углу между двумя улицами, где много лет подряд за прилавком стоит один и тот же хозяин-турок. И это такой же важный узел социальной инфраструктуры, как церковь или блошиный рынок.

В такой атмосфере дворов-колодцев и маленьких недорогих пивных и кофеен, где за прилавком стоит твой же сосед, возникла уникальная культура берлинских «китцев». Маленьких кварталов, где все знают друг друга, где идет своя жизнь и где никто из жителей не хочет ни уезжать куда-то, ни позволять кому-то что-то здесь менять.

Часто подобные кварталы даже отличаются своими говорами: в них смешиваются старый берлинский акцент с уникальным набором акцентов мигрантов. Что очень важно – такие социальные сети очень настороженно относятся к изменениям, приходящим извне.

И здесь важно то, что берлинская культура по определению очень левая. Это значит, что здесь, скорее, будут приветствовать низкие цены и не очень чистые столы в пивной, но где можно без проблем посидеть с друзьями вечером, да даже и утром, не заботясь о том, какая на тебе надета футболка. А не мириться с тем, что помещение пивной выкупил инвестор, даже если это не инвестиционная компания, а частный владелец ресторана. Потому что, даже если это и частный владелец, все равно он в итоге сделал в бывшей пивной дорогой ремонт и подает там теперь на столах с белыми скатертями интернациональные блюда для туристов, приезжающих в Берлин поглазеть на типично берлинские улочки. А эти туристы не желают мириться с берлинской обшарпанностью. Или, на худой конец, готовы мириться, но хотят видеть ее только в качестве аттракциона за стеклом.

Сопротивление «китцев» любым изменениям в их жизни вошло в Берлине в легенду. Жители «китцев» предпочитают выходить на улицы по любому поводу. Хозяин дома решил сделать капитальный ремонт, чтобы тратить меньше денег на отопление, а заодно и повысить привлекательность дома, если через несколько лет будет его продавать. Можно быть уверенным, что все жильцы выйдут на демонстрацию. Еще бы, ведь они знают, что часть стоимости ремонта можно по закону переложить на квартирантов. А это значит, что их квартплата, которая и так уже много лет, благодаря тому же закону, держится на несколько сотен евро ниже рыночной стоимости, вырастет на несколько десятков евро в месяц.

Жители «китцев» устраивают настоящие уличные бои с полицией, если кого-то из «китца» выселяют за неуплату аренды. И немецкие социальные платформы переполняет праведный гнев, вызванный жестокостью полиции, выносящей вещи несчастного квартиранта на улицу. То, что Берлин остается одной из самых недорогих столиц Европы, борцов за справедливость мало волнует. Здесь до сих пор за 500–600 евро в месяц можно снимать однокомнатную квартиру в старом здании в самом центре города. Причем, единожды заключивши с жильцом контракт, владелец квартиры не имеет права его расторгнуть в большинстве случаев. А повышение платы возможно лишь в минимальном объеме, установленном законом.

Однако солидарность членов «китца» куда важнее, и каждый выступает однозначно на стороне выселяемого жильца. Иностранцу может показаться невероятным, за какие вещи цепляется настоящий житель берлинских «китцев». Например, во время чемпионата мира по футболу 2006 года банковская столица Германии, Франкфурт, одолжила Берлину несколько поездов для городской электрички. Это были отличные современные ярко-красные составы с электронными табло в вагонах, системами кондиционирования и бесшумным ходом.

Однажды я имел неосторожность заметить соседу по электричке, что, мол, отлично, что теперь по Берлину ездят такие поезда. Сосед – молодой человек лет двадцати пяти, в растянутой футболке и видавших виды джинсах, с не очень ухоженными волосами, скривился. Возмущенно посмотрев на меня, он ответил: «Но они же совсем не подходят городу!»

Я удивился такому ответу, но вежливо промолчал. И только потом понял, что, видимо, мэрия была солидарна с молодым противником прогресса. И пять, и восемь лет после чемпионата по Берлину продолжали бегать старинные составы без малейшего намека на кондиционирование. И это при том, что большинство берлинских железнодорожных маршрутов проходят по наземным трассам, под палящим солнцем, с отделенными друг от друга вагонами, со скрипящими дверьми. Иногда некоторые из таких дверей просто заедает, и они не открываются на остановках!

Разумеется, в нежелании берлинцев воспринимать с радостью технологические изменения вокруг себя есть и рациональное зерно. Берлин до сих пор остается очень недорогим городом. И даже не очень чистые мостовые, не очень ухоженные стены домов и не очень современные поезда в итоге все равно дают более чем привлекательное соотношение «цены и качества» жизни во многих крупных городах Европы. При этом нужно понимать, даже «не очень чистый» по немецким меркам Берлин при сравнении с Парижем, Афинами или Москвой просто блестит.

Так вот, в последние пару десятков лет берлинцы много раз убеждались в том, что приход инвесторов далеко не всегда означает улучшение ситуации в городе или квартале. Часто ввинчивание дорогого дома в некогда не очень чистый, но достаточно уютный «китц» с недорогой индийской, вьетнамской или турецкой забегаловкой на углу, маленьким киоском с пивом и сигаретами и расслабленной атмосферой приводило к тому, что цены на жилье в окрестных домах начали резко расти.

Хозяева, не имея возможности легально поднять квартплату для жильцов, просто продавали дом под капитальный ремонт. Таким образом все арендные договоры переставали действовать. Новый хозяин, проведя санацию дома, сдавал квартиры заново. Но уже по цене в два-три раза более высокой.

Разумеется, никто из старых жильцов уже не мог въехать в новый дом, и квартал за несколько лет терял большинство своих жителей. На их место приезжали выходцы из богатых Штутгарта или Мюнхена.

Конечно, такой процесс джентрификации – замены социально слабых жильцов более богатыми при повышении уровня жизни в районе – свойственен далеко не только Берлину. Часто он оказывает на город положительное влияние, снижая в джентрифицированных районах уровень преступности, способствуя приходу инвестиций, росту уровня образования, производительности труда и в целом улучшению экономической ситуации в городе.

Однако именно в Берлине джентрификация приняла в последние годы наиболее яркие и острые формы. Потому что именно в Германии сложилась крайне редкая ситуация, при которой жилье в столице оказалось значительно более дешевым, чем в любом другом крупном городе страны. И при этом жить в столице стало очень модным.

Свою нелюбовь к «понаехавшим» швабам и баварцам берлинцы выражали по-разному. Порой дело доходило до поджогов машин со штутгартскими или мюнхенскими номерами. Много раз в витрины агентств по продаже недвижимости летели камни или даже коктейли Молотова – «моллис», как их ласково называют берлинцы.

Как и любая неприязнь к «понаехавшим», берлинская нелюбовь к новым богатым соседям, меняющим привычную среду обитания, формализовалась в нескольких типах. В 2014 году берлинские дизайнеры даже выпустили серию рекламных роликов, высмеивавших такую типизацию. В коротких фильмах о своих планах по переустройству Берлина «под себя» южный инвестор, например, рассказывал, как он планирует переделать мост через Шпрее и застроить набережную дорогим жильем. А немка из богатого Штутгарта построила для себя частную детскую площадку и гоняла с нее местных мам.

Именно последний образ вызывает в Берлине, кажется, наибольшее отторжение. Для него даже придумали отдельное название: «мать-латте-маккьято». По мнению разгневанных горожан, такая женщина пытается быть очень модной и демонстративно сочетает работу и материнство. Работая в креативном секторе, она перемещается со своим ноутбуком от одного кафе с беспроводным Интернетом к другому, непрестанно разговаривая по мобильному и отправляя десятки е-мейлов. Ее грудной ребенок постоянно при ней, потому что она следует всем современным инструкциям материнства.

Разумеется, такая мать ценит Берлин за огромное количество биолавок с биотоварами. Ее кофе – исключительно из магазинов, предлагающих товары fair trade («честной торговли»). Но, поскольку она принадлежит к обеспеченному классу, она не готова терпеть вокруг себя неопрятные социальные низы. Поэтому она вместе с другими такими же мамами огораживает детскую площадку в своем доме забором. Ключи от площадки находятся под строгим контролем. Точно так же она поступает со входом во двор дома – он оказывается перекрытым.

Разумеется, этот образ достаточно карикатурен, и жители Берлина возмущаются «понаехавшими» гражданами из других регионов страны. Забывая, что именно эти новые горожане платят львиную долю налогов в городе, где от социальных отчислений бюджета в той или иной степени зависит каждый четвертый.

Также жители Берлина забывают, что именно готовность меняться и улучшать внешний вид города делает его привлекательным. А значит, притягивает новую рабочую силу, новые инвестиции, сокращает преступность и, в конечном итоге, делает жизнь в городе лучше.

Однако отторжение подобных изменений тоже можно понять. Образ Берлина меняется на глазах, и эти изменения в каком-то смысле уничтожают уникальность города. Не зря один из рекламных плакатов, критиковавших превращение Берлина в еще один Штутгарт, перефразировал лозунг американских индейцев, протестовавших против загрязнения окружающей среды:

«Только когда вы огородите забором каждый двор, построите парковку под каждым торговым центром и разрушите последнюю пивную на углу, вы поймете, что оказались в том же скучном городе, из которого когда-то бежали в Берлин».

Оглавление книги


Генерация: 0.423. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз