Книга: Индия. 33 незабываемые встречи

4. И Снова Канчипурам

4. И Снова Канчипурам

Памятна еще одна, последняя, встреча со старым Шанкарачарьей. Организовала ее фантастическая женщина Падма Субраманьям, одна из лучших танцовщиц Индии.

О Падме следует сказать поподробнее. Впервые я услышал о ней во время фестиваля Индии в СССР. Грандиозное мероприятие, призванное подтвердить и укрепить дружбу двух великих народов, было воспринято индийской стороной со всей серьезностью и ответственностью – к нам приехали лучшие артисты, лучшие художественные коллективы, а с нашей стороны было сделано до обидного мало, не было надлежащей рекламы, не было квалифицированных разъяснений специфики их искусства. В результате исполнители мирового класса, на выступлениях которых в США и Европе мечтают попасть самые взыскательные ценители, нередко демонстрировали свое искусство перед полупустыми залами наших провинциальных театриков. Случайная, неподготовленная публика с недоумением провожала их жалкими аплодисментами. Прославленные мастера, несмотря ни на что, работали с полной отдачей и иногда им удавалось растопить лед непонимания.

Падме это удалось в полной мере. После первых же минут выступления (мне рассказывали очевидцы из Краснодара) она ощутила, что зал не готов к восприятию сложнейшей символики южноиндийского танца – и она сделала то, что должны были бы сделать профессиональные искусствоведы. Она занялась просветительством, своего рода ликбезом. Она показала все составные части своего танца, она расшифровала символику жестов, она танцевала один и тот же номер по нескольку раз – сначала давая лишь самый общий приближенный рисунок образа, потом добавляя жесты и, наконец, мимику.

Она танцевала в своем излюбленном южноиндийском традиционном стиле даже под знакомую залу мелодию «Мы с тобой два берега у одной реки»! Успех был полный.

Меня вообще потрясает способность этой маленькой красивой женщины танцевать все, что угодно и подо что угодно. В Индии она танцует (одна, весь вечер!) на сюжет великого эпоса «Рамаяна» – меняя роли как маски. Странно видеть как эта необычайно застенчивая тихая индианка перевоплощается в танце то в коварного соблазнителя, то в неустрашимого героя. Удивительно и то, что эту знакомую каждому индийцу с детства поэму она воплощает под музыку Чайковского!

Падма не только танцовщица, но и педагог. Ее педагогическая деятельность отмечена самыми престижными международными премиями. Наконец, она – крупный ученый, историк индийского танца. И тут ее достижения неординарны.

Как-то она задумалась над тем, как же безграмотные певцы древности умели хранить в памяти грандиозные поэмы – «Махабхарату» и «Рамаяну»? В напечатанном виде это многотомные монстры, во много раз превышающие по размеру «Илиаду» и «Одиссею» вместе взятые – бесконечное море сюжетов, невозможное, казалось бы, даже для внятного краткого пересказа. Осмысливая этот феномен, она пришла к тому же выводу, что и многие специалисты – поэмы эти во многом носили импровизационный характер, а сюжетный их костяк держался на опорных пунктах, которые, действительно, запоминались наизусть; в промежутках же певцы использовали определенные словесные клише (вроде нашего «Ой ты гой еси, добрый молодец»), которые выпевались как бы автоматически – и певец во время их исполнения мысленно уже выстраивал свою импровизацию в направлении следующего «опорного пункта».

Нас не интересует сейчас, насколько это понимание соответствует действительности (тем более, что испокон веков уже существуют записанные версии этих песен), важно другое – Падма повернула свою догадку в область, творчески ей близкую. Она выдвинула гипотезу, что известные скульптурные изображения танцующих (будь то Шива или придворные актрисульки), сохранившиеся на стенах древних храмов, есть как бы стенографическая запись давно исчезнувших танцев. Эти скульптуры, отличающиеся друг от друга поворотом головы или положением рук и ног, есть такие же «опорные пункты», между которыми остается импровизационный простор. Как исследователь, она добросовестно воспроизвела в своей диссертации тысячи таких «опорных пунктов», а как профессионал, легко заполнила пробелы между изображениями танцевальными импровизациями. И совершилось чудо – она вынесла на сцену утраченные со временем танцы, она оживила окаменевшее еще в X веке искусство, во плоти и в движении продемонстрировала то, что запечатлели полуразрушенные столетиями скульптуры.

Благословил ее старый Шанкарачарья – и на поиски, и на воплощение результатов этого поиска.

С его же разрешения она совершила нечто, мне просто непонятное – стала танцевать… философию Шанкары. Здесь надо бы расставить уйму восклицательных знаков, произвести все приличествующие ахи и охи – но я умолкаю, ибо главное уже сказано, а постичь это явление мне не дано, сама идея выразить сложнейшие мировоззренческие прозрения человечества языком движения гибкого женского тела представляется божественно дерзкой и до безумия запредельной! А Падма танцует, не часто, но танцует – опять одна, опять весь вечер не уходя со сцены и, вероятно, валясь от изнеможения после спектакля.

Когда я посочувствовал ей, она посмотрела удивленно: «Странно, пока ты не спросил, я не думала об этом. Нет, я не устаю. После каждого выступления я принимаю горячую ванну, выпиваю стакан сока и чувствую всегда такой подъем, как будто мне снова надо идти на сцену…».

Она танцует и около храмов, и власти Мадраса перекрывают движение на улицах и тысячные толпы благоговейно внимают ее стремительному отточенному искусству. Что для нее танец – работа? Удовольствие? Нет, это – служение Богу.

И поэтому так естественен странный на первый взгляд тандем артистки, танцовщицы, «нечистой» (с точки зрения ортодоксии) женщины и аскетического патриарха, живого Бога, Шанкарачарьи.

И вот, благодаря ей, я вновь оказался в Канчипураме, несколько минут ожидания и мы предстали перед изможденным ликом великого святого. Конечно, Падма заранее договорилась, что он примет нас в тот день, когда, верный давно данному обету, он соблюдает молчание.

Странно, но прошедшие годы не отразились на его облике, он не постарел, не одряхлел, хотя дрожь берет при мысли, что он – не родился даже – а принял сан Шанкарачарьи… в 1907 году! Более 60 лет прошло с того дня, когда у ног его сидел Махатма Ганди, считавший эту встречу одним из важнейших событий своей жизни. Махатма не мог не знать, что задолго до того, еще в 1921 году, Шанкарачарья дал свое пастырское благословение всем, борющимся за освобождение Индии от английского господства, всем – и индусам, и мусульманам, многие из которых видели в нем посланца Аллаха.

Как ни удивительно, мы говорим с ним о России. Он вспоминает, что много лет назад встречался с человеком из России (а я-то думал, что первым из наших соотечественников прикоснулся к его стопам) – он называет даже фамилию, но в его произношении я не могу распознать ее, а потом говорит совершенно невероятные вещи. Оказывается, после той давней встречи он много думал о нашей стране и хотел даже – неслыханное дело! – сложить с себя сан, взять самого верного из своих учеников и, как обычно, пешком отправиться в путь – через Гималаи, в Россию. Он верит и сейчас в духовное родство России и Индии и ему хотелось принести слово об этом непосредственно в нашу страну.

Я слушаю, не зная, верить или нет, может все это разыгралось в его изображении, позже, но немолодой человек, прислуживающий ему, говорит мне потом, что он и есть тот ученик, которого Шанкарачарья наметил в единственные спутники свои; «Моя мать, – добавляет он с улыбкой, – была вне себя от горя, она была уверена, что мы оба замерзнем и погибнем в дороге».

К счастью или несчастью, но сложить с себя сан Шанкарачарья не мог. Но о России он говорит как о стране своей мечты, как о чем-то несбывшемся, но реальном.

Состарившийся ученик его сует мне какую-то книжку – здесь напечатана та памятная беседа с неизвестным мне русским. Шанкарачарья смотрит то ли на меня, то ли сквозь меня и улыбается – возможно, возможно, он представляет как шли бы они вдвоем через невозможные высоты Гималаев в далекую, незнакомую, но отчего-то притягательную Россию.

Стоящая на коленях рядом со мной Падма что-то шепчет, наклонясь вперед, в его освещенное улыбкой помолодевшее лицо. «Я дам Вам индусское имя» – говорит он мне внезапно и одновременно благословляющим жестом откуда-то ниоткуда, из-под хитона, достает что-то и протягивает мне. Его губы тихо произносят мое новое имя, а я изумленно разглядываю драгоценный подарок – раковину валампири, ту самую, закрученную в обратную сторону.

Спустя две недели, совсем в другом городе, в тихом гостиничном номере настигает меня телефонный звонок Я снимаю трубку и слышу захлебывающийся голос Падмы (Боже, думаю я, как она смогла меня здесь отыскать?). «Ты знаешь, – кричит она сквозь писки и потрескивания немыслимых расстояний, – Ачарья вызвал меня в Канчипурам и сказал помнишь русского, которого ты привозила ко мне? Я дал ему неправильное имя. Я много думал, найди его и скажи ему его настоящее имя». Иона по слогам несколько раз повторяет мне имя, данное великим Шанкарачарьей, имя, которое никогда не будет вписано в моем паспорте, но оправдать которое я должен буду всей последующей жизнью.

Я достаю книгу, которую всучили мне тогда в Канчипураме и долго смотрю на обложку, на портрет великого старца. Какая-то несказанная безбрежная благодарность переполняет меня – как в тот памятный день нашей первой встречи, когда теплая волна его доброты властно толкнула меня в грудь. Почти машинально раскрываю я книгу – и вдруг вижу фамилию того русского, который за много лет до меня принес в Канчипурам мысль о России. Открытие потрясает меня! Неизвестный соотечественник оказывается на самом деле хорошо знакомым мне человеком!

Семен Иванович Поляев – вот кто был собеседником Шанкарачарьи, вот кто подвигнул его на мысль отправиться в Россию.

Об этом, впрочем, умалчивает подаренная мне книга. Собеседники говорят в ней об адвайте – веданте, о майе, но сквозь философский их диалог, диалог ученого и подвижника, я внутренним каким-то слухом слышу их разговор о России. Несохранившийся в стенограмме, невоплощенный в уникальное загималайское паломничество разговор этот тем не менее в каком-то ином, неземном измерении крепко-накрепко соединил души наших народов. Он был значителен, это разговор, а ничто значительное не исчезает в этом мире без следа.

С.И. Тюляев – старый индолог, автор классических работ по индийскому искусству; мы часто общались на конференциях, посвященных Н.К. Рериху.

Спустя месяца два после его ухода из жизни, кто-то сказал, что он очень хотел о чем-то со мной поговорить – увы, я узнал об этом слишком поздно.

А потом умер и старый Шанкарачарья… он был действительно стар. Ему выпала долгая-долгая жизнь, не уместившаяся в целое столетие. Он так долго был на этой Земле, что казался бессмертным.

Но не забудем, что это был Шанкарачарья и по поверьям его народа в нем жил дух древнего философа Шанкары, прямым приемником которого он являлся, великого Шанкары, философию которого изучают в университетах Индии и всего мира, ибо в этой философии заключены высшие прозрения человеческого рода.

И какое великое счастье, что есть на этой Земле такая страна – Индия. Бессмертная Индия.

* * *

И тут я хотел бы поставить точку. Но так случилось, что много лет спустя я снова встретился с двумя знакомыми мне Шанкарачарьями.

Мы приехали с моей взрослой дочерью. Средний, ныне старший Шанкарачарья как ни странно узнал меня и благословил нас обоих.

С бывшим юным из них мы снова встретились в тот приезд. Он стал давно уже взрослым темнобровым мужчиной и принимает активное участие в кастырской деятельности.

Днем мы видели его в одной деревне, где творилось совершенно языческое действо. В хлеву стояли быки и коровы, весело разукрашенные в яркие цвета, с золотыми рогами, с влажными гирляндами на морщинистых шеях, а он ходил среди них со своим жезлом и трудолюбиво их всех (быков и коров) благословлял.

На улице стоял спокойный слон; по знаку Шанкарачарья, он тоже включился в процесс и благословил нас обоих, поочередно возложив на головы мощный хобот и тепло дунув на нас.

Шанкарачарья назначил нам встречу поздно ночью в одной из соседних деревень. Мы приехали на джипе, он и свита пришли пешком.

Он сидел у стены, керосиновые лампы вздрагивали вокруг него, какие-то тени метались по потолку. Время от времени перед ним простирались на полу дети и взрослые. В нем уже ничего не осталось от того испуганно-нежного юноши середины 80-ых годов.

Мы сидели на каменном полу, на котором цветными мелками были нарисованы сакральные узоры. Бог легко и красиво говорил на английском языке. Несмотря на непрошедшую еще молодость, от него исходило что-то отцовское.

Он пошел нас провожать. Вокруг темная пахнущая дымом индийская деревенская ночь. Лаяли собаки. В небе стояли мириады крохотных звезд. Он вдруг посмотрел на меня сбоку и спросил:

– Вы не думаете баллотироваться в Думу?

Я содрогнулся.

– Нет, конечно, нет.

Он задумчиво смотрел в непроницаемую тьму.

– Это хорошо. Иначе вас могут убить.

И добавил:

– Во всяком случае, если вам будет нужен совет, обратитесь к Примакову.

Это было уже выше моих сил – абсолютно да лекий от наших проблем человек, аскет, святой, весь день занимавшийся какими-то средневековыми делами – и Евгений Максимович (тогда, кстати, еще не достигший пика своей известности)…

Мы вернулись в Мадрас в свою шикарную гостиницу только под утро; вид наш был приемлем только для Индии – усталые, грязные, у меня на брюках разводы от цветных мелков, у Ольги на голове корона из свежих цветов, которую Шанкарачарья снял с себя и через меня передал ей, не касаясь её.

От нас исходила такая внутренняя радость, что служащие отеля заулыбались нам в ответ… мы были действительно счастливы!

P.S. А месяц назад пришло письмо из Канчипурама; старший Шанкарачарья вспомнил обо мне. Жизнь продолжается – и старый Шанкарачарья скоро «заговорит» на русском языке. Сбудется его мечта о встрече с Россией.

Оглавление книги


Генерация: 0.229. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз