Книга: Дом на хвосте паровоза. Путеводитель по Европе в сказках Андерсена

Епископ Бёрглумский и его родич

Епископ Бёрглумский и его родич

Дания: Бёрглум – Видберг – Лёккен

Жанр топографического детектива – настоящий рай для путешествующего аналитика. Авторы часто добавляют интриги, шифруя географическую привязку своих произведений, и у каждого – свой особенный код, так что и методику «взлома» приходится для каждого изобретать свою. Скажем, в «Преступлении и наказании» Достоевского географические наименования сокращены до первых букв, и, чтобы восстановить события на местности, нужно неплохо ориентироваться в петербургской топонимике. В «Зеленых берегах» Алексеева городские объекты вообще описываются «грубыми мазками» – выхваченными из общей картины характерными деталями («задний плоский, будто срезанный пилой, фасад театра»), так что догадаться, о чем идет речь, можно только хорошо зная Петербург визуально. И так далее.

Подход Андерсена в этом смысле предельно прост. Ему даже никаких усилий прикладывать не приходится – время и особенности развития национальной культуры делают все за него. Он просто ничего не объясняет – очевидные же все вещи; а потом всего за каких-то пару веков топонимика, ландшафт, список общедоступных источников, а то и орфография языка меняются настолько, что мама родная не узнает – и ищи потом свищи, если ты в этой среде годами не варился. С исландскими сагами, например, такой номер не прошел бы: там мало того что топонимы за тысячу лет не претерпели изменений, так даже забор, отделяющий Хёскульдов двор от Хрутова двора, до сих пор стоит на том же самом месте. В Дании же все куда быстротечнее. Было Дикое болото – и нет Дикого болота. Была буква «j» в названии города Кёге (Андерсен пишет «Kj?ge» – отсюда и «Кьёге» в некоторых переводах) – и упразднили ее. Называлась улица «Kj?dmangergade», а теперь она «K?bmagergade». Расследуй не хочу.



https://goo.gl/pLXwWV

Отсканируйте QR-код, чтобы открыть электронную карту

В истории епископа Бёрглумского[76] таких загогулин целых три; к счастью, все они завязаны друг на друга, и одна помогает вытянуть другую. Существенно упрощает жизнь и то, что история эта не просто подлинная, но и хорошо в тех местах известная и даже зафиксированная в исторических документах – как раз с одного из них Андерсен и списал ее во время своего ютландского вояжа 1859 года (того самого, во время которого была написана «На дюнах»). Добрые бёрглумские хозяева поселили Андерсена в комнате самого епископа и наутро вежливо поинтересовались, не беспокоили ли его ночью привидения (слухи о том, что там нечисто, ходили по всей Северной Ютландии). Андерсен признался, что спал превосходно, однако заподозрил-таки неладное и параноидально обследовал всю комнату и прилегающий двор на предмет реквизита для мистических фокусов, даже приставил к стене снаружи лестницу и влез по ней к своему окну – но так ничего и не нашел. Пришлось отыгрываться в тексте: «Мало ли что рассказывают, мало ли что видят, когда боятся сами или хотят напугать других!»

К моменту визита Андерсена от прежнего богатства и величия Бёрглумского монастыря («B?rglum Kloster) не осталось и следа – после Реформации он быстро съежился до обычной фермы. Историки до сих пор недоумевают, как Бёрглум мог стать единственной резиденцией епископа в Дании, вокруг которой не вырос крупный город (как это было, например, с Виборгом или Орхусом), но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения. Впрочем, с точки зрения погружения в тогдашнюю реальность это, наверное, даже лучше: проще вообразить себе несохранившиеся здания, чем «развидеть» окружающие тебя городские кварталы. Бёрглумский монастырь дожил до наших дней в том самом виде, каким его увидел Андерсен: кучка белых строенийИлл. 1 на вершине холма (хотя его и холмом-то не особо назовешь) жмутся друг к другу, как робкие овечки, и диву даешься – что, прямо, что ли, здесь? Среди вот этого вот канареечного рапса?Илл. 2 Обещанного Андерсеном воя моря тоже не слыхать: до побережья далековато, километров семь, хотя кое-где фрагменты синей полоски все-таки просматриваются вдали между прибрежными дюнами. Где-то там же прячется и Лёккен ф0ккеп)Илл.3 – та самая рыбацкая деревушка, жители которой спасли пассажиров разбившегося корабля в самом конце истории. Но ее тоже от монастыря не видно: она окопалась среди дюн от ветра, как и многие ей подобные в Западной Ютландии. В общем, если не подготовиться заранее, то почти все первичные ощущения – мимо. Единственный способ избежать естественного вопроса «Ну и за каким лешим нас занесло в такую даль?» – упредить его и предварительно заглянуть в учебник. И там внезапно находишь две детали: одну просто интересную, а вторую – ключевую для понимания сюжета.


Илл. 1

Бёрглумский монастырь

На холме возвышается большое старинное здание; это бывший Бёрглумский монастырь; в самом большом флигеле его до сих пор – церковь.


Илл. 2

Рапсовые поля близ Бёрглумского монастыря

…Погода стоит ясная, ночи светлые, так что можно ясно видеть на много много миль кругом; с холма открывается вид на поля и болота вплоть до Ольборгского фиорда, на степи и луга вплоть до темно-синего моря.


Илл. 3

Лёккен

Ночью у Лёккена, маленькой рыбачьей слободки, застроенной домиками с красными черепичными крышами, – ее видно отсюда из окон – разбился корабль.

Он сел на мель далеко от берега, но спасительная ракета перебросила мост между тонущим судном и твердой землей. Все спаслись, вышли на берег и нашли себе приют и ночлег у рыбаков.

Интересная деталь заключается в том, что события «Епископа Бёрглумского» фактически начались с рассказанного в «Колокольном омуте» (см. соответствующую главу). Именно здесь, на Бёрглумском холме, в XI веке находилась королевская резиденция, откуда бежал из Ютландии, спасаясь от бунта, король Кнуд IV Святой. Бунтовщики настигли короля в Оденсе, но резиденцию в Бёрглуме на всякий случай тоже сожгли. Когда она была отстроена заново, там обосновались сначала католические монахи-августинцы, затем премонстранты (они же норбертины, они же белые каноники), а затем, в начале XIII века, туда была перемещена резиденция епископа Венсюссельского. Пользуясь активной поддержкой короля, Бёрглумский монастырь быстро набрал силу и стал одной из самых влиятельных религиозных организаций страны: в семинарии при нем учились отпрыски многих знатных датских семей, епископ являлся по совместительству членом Государственного совета, а земельные владения монастыря были самыми крупными во всей Северной Ютландии. И вот тут всплывает вторая, ключевая, деталь: в число подведомственных Бёрглумскому епископату земель входила вся территория Ютландии севернее Лим-фьорда, а именно регионы Венсюссель (Vendsyssel) и Тю (Thy) – то есть в том числе и земли, которые должна была по закону унаследовать безутешная вдова епископского родича.

Теперь становится не то чтобы совсем понятно, но уже понятнее, что именно епископ Олаф Глоб «написал на гладком пергаменте, запечатал восковой печатью и перевязал шнурком» и почему. На андерсеновский аргумент из разряда «что может смыслить в хозяйстве баба?» папа римский вряд ли бы отреагировал, а вот на возможность присоединить к монастырским владениям приличный кусок земель, и так уже находящийся в ведении епископата, – почему бы и нет. Являясь родственником умершего, епископ Олаф Глоб вполне мог претендовать на наследование его недвижимого имущества – но у ближайших родственников, конечно, был приоритет, и, чтобы получить желанное наследство, от них нужно было избавиться. Ближайшими родственниками являлись вдова покойного, его сын Йенс и дочь (про последнюю в тексте ни слова, но, как мы знаем, у Йенса Глоба был зять, Олаф Хасе, а значит, должна была быть и сестра). Однако на момент тяжбы сын находился на службе за границей, а дочь жила с мужем по ту сторону Лим-фьорда (подробнее об этом чуть ниже), так что оставалось управиться лишь со вдовой – и дело в шляпе. Или подождите…

Вдова, как мы знаем из сюжета, тоже не лыком шита и просто так сдаваться не собирается. В ганзеновском переводе читаем, что она оказывается во Франции (возможно, переводчики сделали такой вывод из-за упоминания винограда), но в оригинале у Андерсена написано «Franken», то есть Франкония, что на юго-востоке Германии, – и это наводит на мысль, что вдова на самом деле направлялась в Рим, чтобы оспорить решение папы. Как она умудрилась случайно встретить сына, пересекая Европу с севера на юг, – одному богу известно, хотя и не исключено, что их встреча на самом деле случайной не была. Также не совсем понятно, почему мать с сыном не доехали вместе до Рима (если они вообще туда собирались) и повернули назад с полдороги – здесь история не оставляет никаких зацепок, и можно только фантазировать. Как вариант – сын смог убедить мать в утопичности ее затеи с апелляцией, поскольку тягаться по закону с епископом, входящим в Государственный совет, прикрытым папской буллой, да еще и за земли его же собственного епископата – дохлый номер. А раз так, то остаются только чуть менее честные пути с привлечением лояльных родственников – но для этого нужно сначала вернуться домой. И вот тут-то как раз и начинается самый топографический детектив.

Место, где Йенс Глоб планировал прищучить епископа, везде упоминается как «Видбергская церковь». В оригинале «Видберг» пишется «Hvidbjerg», и тут сталкиваешься с первой загвоздкой: мест с таким названием в одной только Ютландии четыре штуки; два из них, правда, находятся слишком уж далеко, на широте Фредерисии (Fredericia), а вот остальные два расположены в округе Тю. Вроде бы все сходится: согласно Андерсену, епископ направлялся из Бёрглума как раз «на юг, в Тю», да и вдова тоже жила именно там. Однако от Бёрглумского монастыря до ближайшего из этих Видбергов полторы сотни километров – что могло заставить епископа проехать пол-Ютландии посреди зимы? Не рождественская же месса в каком-то захолустном городишке? (Тем более что есть мнение, что на самом деле события происходили вообще в августе, а Рождество было приплетено уже потом, для пущего драматизма.)

В поисках ответов начинаешь раскручивать вторую линию – маршрут Олафа Хасе, зятя Йенса Глоба, призванного им на помощь. В том же ганзеновском переводе он значится как «Олаф Хасе Саллингский», и это немножко сбивает с толку, потому что за излишком поэтики не сразу распознаешь подсказку. В оригинальном же тексте Андерсена написано просто «Олаф Хасе из Саллинга», а Саллинг (Salling) – это полуостров в Лим-фьорде, как раз напротив Тю. Мало того, на самом юге Тю, у полуострова Тюхольм (Thyholm), как раз есть достаточно узкий пролив, через который вполне реально перебраться вплавь. Казалось бы, бинго – но тут всплывает вторая загвоздка: к административной единице Саллингсюссель (Sallingsyssel), кроме самого Саллингского полуострова, в те времена относился еще и остров Морс (Mors0), который тоже граничит с Тю и с которого теоретически тоже можно переправиться туда вплавь через пролив (правда, он более широкий: тысяча метров против четырехсот). Таким образом, получается не только два Видберга, но еще и два Саллинга и две возможных переправы.

Предчувствуя перспективу увязнуть в изучении датской топонимики и родовых хроник семьи Хасе, на всякий случай перечитываешь текст Андерсена – и, к счастью, находишь еще две подсказки: Олаф Хасе перед переправой «останавливается у Оттезунда», а после переправы ему «остается еще четыре мили пути». Вторая часть слова «Оттезунд» – а точнее «Оттесунн», конечно, – говорит о том, что это название пролива, но (внимание, третья загвоздка) конкретно такого пролива в Лим-фьорде не существует! В попытках проследить этимологию названия закапываешься еще на три века назад – и выясняется, что топоним «Оттесунн» (Ottesund) действительно существовал. Своим происхождением он был обязан императору Священной Римской империи Оттону I Великому: в его честь Оттесунном был назван пролив, через который его войска переправлялись через Лим-фьорд в 947 году во время ютландского похода. А располагался этот пролив… правильно, к югу от полуострова Тюхольм, который после тех событий даже некоторое время носил название «Оттония» (Ottonia). Увеличив карту южной части полуострова Тюхольм до масштаба «стометровки», получаешь последнее подтверждение: пролив между полуостровом и материком, через который сейчас перекинут железнодорожный и автомобильный мост, и оба соединяемых этим мостом встречных мыса носят имя Оддесунн (Oddesund). «Odde» в переводе с датского означает «перешеек» – не исключено, что таким образом из исторического топонима выкинули имя императора-завоевателя, сохранив при этом сходство звучания и физико-географическую достоверность. В любом случае второй пролив – тот, через который Олаф Хасе переправлялся бы с острова Морс, – называется Нессунн (Nessund), а это на «Оттесунн» похоже еще меньше. И окончательно расставляет все на свои места андерсеновская подсказка про «четыре мили пути»: даже если бы Олаф Хасе переправлялся через Нессунн, до ближайшего из двух Видбергов ему оставалось бы еще семнадцать километров, то есть почти одиннадцать миль, а никак не четыре. От Оддесунна же до того Видберга, что расположен на полуострове Тюхольм, всего девять километров, то есть пять с половиной миль. Тоже, конечно, не совсем джекпот, но ближе к четырем, чем десять. Попался, который кусался?

Все эти выкладки были сделаны еще «на берегу» и требовали проверки на месте – да и в этом же, в конце концов, вся суть. К тому же зачастую один беглый взгляд и пара минут болтовни с местными дают больше, чем неделя теоретизирования над десятком источников[77], – вот только тут у топографического детектива есть немалый шанс стать топографическим анекдотом, потому что разница между теорией и практикой, как известно, в теории гораздо меньше, чем на практике. Так вышло и в этот раз.

До тюхольмского Видберга я добирался из Ольборга – та еще, к слову сказать, морока. Зональная карта датских автобусных маршрутов напоминает груду разноцветных леденцов, а карта Королевских железных дорог показывает только факт наличия рельсов в указанных местах, так что до появления онлайн-планировщика маршрутов DSB[78] расчет оптимальных стыковок требовал чуть ли не аэрокосмической квалификации. Как ни крути, до Видберга со всеми перекладными выходит три с лишним часа – если не вставать чуть свет, добираешься уже за полдень. Ощущение удаленности от цивилизации и так преследует здесь неотступно, но когда выходишь на станции, появляется смутная ассоциация с Сайлент Хиллом. Узкая одноколейка, маленькое аккуратное здание станции из темного кирпича – все как будто от детской железной дороги. Велопарковка забита под завязку, свободных мест нет: все жители города утром встали, выпили кофе при свечах, докатили на своих велосипедах до станции и уехали на работу в другой город, побольше. Ни машин, ни прохожих, ни мороженщиков, ни газетчиков. На двери здания местной христианской общины – висячий замок. Посреди всей этой картины довольно странно смотрится городское туристического бюро, но когда заходишь, понимаешь: нет, все нормально. Единственная комната кубической формы, вдоль безупречно белых стен – полки с листовками и буклетами на датском и немецком. И вокруг – ни души.

ЦерковьИлл. 4 находишь почти сразу – от станции до нее метров триста по прямой. Солидная, строгая, большая.


Илл. 4

Видбергская церковь в Тю

Труби в свой медный рог, трубач в лисьей шубе!

Звуки гулко разнесутся в морозном, ясном воздухе.

Поезд продвигается вперед по степям и болотам, где летом расстилаются луга Фаты-Морганы; направляется он к югу, к Видбергской церкви.

За булыжной оградой – ухоженное кладбище: вокруг могил – живые изгороди, дорожки посыпаны галькой правильной округлой формы и однотонной расцветки (чувствуешь себя как на доске для игры го), кругом цветущие деревья, кипарисы, разноцветные клумбы. Подходишь к церкви, тянешь на себя дверь, заходишь внутрь. В притворе слева – старинный памятный камень с надписью, справа – информационный стенд с множеством приколотых листков; все, естественно, на датском. Кое-где читается «Jens Glob», но ведь не знаешь же – вдруг там написано, что «по одной из версий, именно здесь, но на самом деле…»? Заглядываешь в храмИлл. 5 – никого. Ощущение дурацкое: животом уже готов поверить, что вот эту-то дверь меч Олафа Хасе и расщепил, а вон там, у алтаря, «плавает в крови епископ с раздробленным черепом», но голова осаживает: погоди, может, это вообще не тот город. Вот так отпустишь воображение, дашь слабину – попробуй потом все это забудь.


Илл. 5

Внутри Видбергской церкви

Фитили восковых свечей горят красными языками; еще краснее свет разливается по полу. Тут плавает в крови епископ с раздробленным черепом; убиты и все его спутники. Тихо, безмолвно в Видбергской церкви в ночь под Рождество.

Отправившись за катарсисом за тридевять земель и получив вместо него сдавливаемое предвкушение и нечитаемый информационный стенд, конечно, огорчаешься. Но делать нечего – да и есть же, в конце концов, фотоаппарат, а на свете наверняка найдутся люди, умеющие читать по-датски. Тщательно сфотографировав все, что на стенде и памятном камне, выходишь их церкви с ощущением «мда, работать еще и работать» – и вдруг краем глаза замечаешь человеческий силуэт: женщина-садовник подстригает кусты. Спецовка со светоотражателями, резиновые сапоги, секатор. И первая мысль: чем черт не шутит? Подходишь и говоришь: здравствуйте, скажите, пожалуйста, есть ли здесь кто-нибудь, кому можно было бы задать один, как бы это поточнее выразиться, сомнительной адекватности исторический вопрос? Женщина пожимает плечами и на чистом английском отвечает: ну, давайте начнем с меня, а там будет видно. Хорошо, говорю, тут такое дело… в общем, вот эта церковь, перед которой мы с вами стоим, – это, случайно, не та ли самая церковь, в которой в 1260 году Йенс Глоб грохнул епископа Бёрглумского? Прекрасная садовница снова пожимает плечами и не моргнув глазом выдает: не, ну а что вы хотите, епископ же зажрался совсем. Занавес.

Уезжаешь из Видберга настолько довольный, что даже притупляется желание для полноты ощущений переправиться вплавь через Оддесунн. Хотя теоретически это возможно: метрах в трехстах от моста есть съезд с шоссе, выводящий прямо на побережье, – там даже парковка есть, почти у самой воды. Я ехал поездом и поэтому увидел Оддесунн только мельком из окна – и направился себе дальше в сторону Рингкёбинга в счастливом неведении, что через два с половиной года найду статью одного датского историка, в подробностях разъясняющую, почему Андерсен был неправ относительно места переправы Олафа Хасе[79]. Впрочем, сказки тем и хороши, что впечатления в них важнее правоты. А пролив Нессунн и остров Морс от нас никуда не денутся.

Оглавление книги


Генерация: 0.092. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз