Книга: По следам литераторов. Кое-что за Одессу

Глава 12 Улица литераторов – часть 2

Глава 12

Улица литераторов – часть 2


До следующей точки нашей экскурсии метров 150: в доме № 12 жил Шимон Меерович (он же Семён Маркович) Дубнов – автор фундаментальнейших трудов по еврейской истории и идеолог своеобразной концепции автономизма, отвергающей как сионизм, так и ассимиляцию. В прекрасном московском еврейском музее[429] в условном кафе конца XIX века скульптура Дубнова представлена как символ как раз ассимиляции и противопоставлена фигуре Шолом-Алейхема как символу эмиграции и Теодору Герцлю как символу сионистского (то есть тоже эмиграционного – но на историческую родину) решения еврейского вопроса. В действительности концепция Дубнова сложнее, и мы попробуем её изложить чуть позже.

Пока же скажем, что довольно длинный квартал по Базарной от Белинского до Канатной представлен колоссальным разнообразием архитектурных стилей.

По нечётной стороне стоят торцом к улице неоштукатуренные трёхэтажные дома – элегантные, особенно по сравнению с бетонной девятиэтажкой между ними. На самом деле в момент строительства их не штукатурили из экономии, как не штукатурили и боковые стены многих других домов, хотя это и не полезно для одесских «влагонестойких» ракушечника и песчаника. Так что дома были для небогатых. Для любителей подробностей: дома относились к Когановским дешёвым квартирам, где проживание стоило в начале XX века до 4 рублей за две комнаты (sic!). За подробностями этого – типичного для Одессы – гуманитарного проекта отправляем в Интернет[430]. Заметим только, что среди 12 членов Комитета по управлению имуществом комплекса был и сам генерал-губернатор Новороссийский и Бессарабский Пауль Деметриус Августович (Павел Евстафьевич) Коцебу, и профессор Новороссийского университета Иван Михайлович Сеченов (см. Книга 2, глава 5) и уже знакомый нам (см. главу 5 настоящей книги) доктор Лев Семёнович Пинскер.

На месте завода имени Кирова[431] теперь построен комплекс «элитоэтажек»: три из них на 16 и одна – на 18 этажей. Ничего не скажешь: улица тихая, и море, и парк, и центр – всё близко. «По сумме баллов», наверное, одни из лучших домов в городе.

Далее по той же нечётной стороне – двух– и трёхэтажные жилые дома. Из них выделяется дом № 7 – один дворовой и два отдельных дома по «красной линии» Базарной. Это – смотрим «охранную табличку» – «ансамбль трёх жилых домов Мироненко». Среди жильцов Марк Яковлевич Рабинович – кандидат в члены «Общества вспомоществования евреям, земледельцам и ремесленникам Сирии и Палестины». О роли «Общества» в создании Израиля мы рассказали в гл. 5. А ещё в этом доме жила писатель Лидия Григорьевна Бать[432], специализировавшаяся на биографиях знаменитых личностей – от Нансена (1936) до актёра Щепкина (1972).

В № 17, построенном в стиле – ни больше ни меньше – североевропейского ренесанса, разместилось районное отделение Сбербанка Украины. Удивителен тройной портал перед входом в качественно отреставрированное здание. Если Вам посчастливится попасть на экскурсию по еврейской Одессе израильского экскурсовода (и, кстати, сотрудника дома-музея Бялика в Тель-Авиве) Зеева Волкова, он Вам расскажет, что этот портал – попытка воспроизвести портал Второго Храма в Иерусалиме. Дело в том, что в здании размещалось Еврейское ремесленное училище общества «Труд», о чём говорит мемориальная табличка на нём.

Мастерские училища позволяли учащимся не только на практике освоить разнообразные ремёсла (из них самым наукоёмким в то время было литейное дело), но и выполнять различные заказы для города. До сих пор на металлических лестницах старых домов можно увидеть надписи «общ. «ТРУДЪ» Одесса». Вершина деятельности мастерских – чугунные чаши фонтана в нижней части памятника Пушкину. Доходы училища позволили ему разрастись от Канатной до Белинского. За подробностями традиционно отсылаем в Интернет[433].

После революции училище преобразовали в машиностроительный техникум, а мастерские – в инструментальный заводик при нём. Наш дедушка Илья Владимирович[434] возглавлял его плановый отдел. По семейной легенде, однажды он проспал и опоздал на работу, что могло грозить даже арестом – дело было перед самой войной, когда трудовое законодательство существенно ужесточили[435]. К счастью, плановый отдел был на первом этаже и окна выходили на Базарную, так что дедушка смог предупредить коллег и они придумали благовидный предлог его отсутствия.

После освобождения Одессы на базе заводика создан завод фрезерных станков имени Кирова, ныне уничтоженный. Практически по Жванецкому: «Что это был за стоматолог. Как он мне спас этот зуб. Нет, потом его пришлось удалить, но сначала он его спас!»

Мы ещё помним памятник Кирову на улице Кирова у завода имени Кирова. Если жить (и выжить) в эпоху перемен, многое можно вспомнить.

Возвращаемся к Семёну Марковичу. Из своей 81-летней жизни, трагически законченной в одной из первых акций по уничтожению Рижского гетто[436], в Одессе Семён Маркович прожил всего 13 лет – с 1890-го по 1903-й. Но это важнейший период его жизни: тогда окончательно сформировался его взгляд на еврейскую историю. Причина в фантастической интенсивности еврейской интеллектуальной жизни Одессы в то время. Если на Малой Арнаутской, № 9, у Бялика велись в большей степени споры литературные, то в квартире Дубнова в скромном (10 окон по фасаду) двухэтажном доме на Базарной, № 12, в жарких спорах решался «еврейский вопрос». Будущий первый мэр Тель-Авива Дизенгоф считал, что решение только в воссоздании Еврейского государства в Палестине – естественно для участника 5-го (1901-й) и 6-го (1903-й) сионистских конгрессов. Преуспевшие в интеграции в российское общество специалисты (врачи, юристы и проч.) ратовали за ассимиляцию. Примером могла служить Западная Европа, где, начиная с Великой Французской революции, процесс политической и культурной ассимиляции евреев стремительно нарастал.

Дубнов глубоко изучил историю еврейского народа. В результате в Одессе вышло несколько его ключевых работ: историко-философский этюд «Что такое еврейская история» (1893)[437], «Учебник еврейской истории» (1–3 тт., 1898–1901), первый том его «Всеобщей истории евреев» (1901) – отдельное трёхтомное издание вышло уже в Санкт-Петербурге, куда Дубнов переехал впоследствии. Всю свою долгую жизнь[438] Семён Маркович неустанно публиковал труды по той же теме. В 1914-м вышла книга «Новейшая история еврейского народа, 1789–1881». В Берлине, куда 62-летний историк эмигрировал в 1922-м, вышел десятитомный труд «Всемирная история еврейского народа»: сначала на немецком, потом на иврите и на идиш, наконец, на русском в Риге, куда Дубнов перебрался после прихода нацистов к власти в Германии[439]

Признаемся читателям, что нас «хватило» только на «Учебник еврейской истории» – 13-е (!) издание вышло в Санкт-Петербурге в 1912-м году. Да и его читать было непросто, причём не столько из-за старой орфографии: в учебнике масса фактических данных без характеристики производительных сил и производственных отношений – нам, воспитанным в традициях исторического материализма, такой «фактоцентричный» подход затруднял восприятие.

Как бы то ни было, у самого Дубнова на основе этого громадного массива фактов, персонажей и событий за 4000 лет еврейской истории (а также на основе споров с теми же Бяликом, Дизенгофом, Равницким) сложилась строгая теория. Начал он её излагать, живя в Одессе, в серии публикаций «Письма о старом и новом еврействе» в журнале «Восход» (1897–1902).

По Дубнову нация проходит три этапа развития: 1) расовый тип, 2) территориально-политический или социально-автономный, 3) культурно-исторический или духовный. Третья стадия – высшая. История еврейского народа, сохранившегося в рассеянии – уникальна[440]. Еврейское национальное целое после гибели государства разбилось на общины настолько автономные в странах проживания, что можно говорить о создании множества миниатюрных «государств в государстве»[441]. При этом на каждом отрезке истории из всех общин рассеяния лидирует одна: сначала община в Вавилоне; потом – спустя свыше тысячи лет (таков уж масштаб еврейской Истории) – в Испании; после изгнания из Испании в 1492-м[442] лидирующей становится община в Германии; потом – в Польше и Литве.

Дубнов в своих оценках сионистов и «ассимиляторщиков» мог бы повторить сталинскую оценку «правого» и «левого» уклонов в ВКП(б): «Какой из них хуже? Оба хуже». Историк считал, что эти два направления считают евреев нацией прошлого[443] или будущего, и только духовные националисты («автономисты») «признают еврейство не только нацией прошлого и будущего, но и нацией настоящего; они утверждают, что еврейский народ… может и в диаспоре существовать в качестве самобытной культурной нации»[444].

Хорошая теория должна давать точные прогнозы на будущее. На практике последовательно произошло несколько событий, полностью разрушивших эти прогнозы:

По результатам Первой мировой войны рухнули четыре империи[445]. В двух из них – Российской и Австро-Венгерской – жило большинство евреев мира на тот момент. Теория же предполагала, что многонациональные эти империи будут существовать долго, и автономия евреев в них будет возрастать, приближаясь к автономии других народов. Формально в каждой из образовавшихся стран были приняты документы, признающие права национальных меньшинств[446], но не на уровне существования «самобытной культурной нации».

По мнению Дубнова, основой автономии должен был стать идиш: на нём в момент отдельного издания «Писем о старом и новом еврействе» – в 1907-м году – говорило семь миллионов человек. Но далее язык стремительно терял свои позиции: в Палестине, куда евреи ехали не только из Центральной и Восточной Европы, предпочли известный любому иудею священный иврит, а большинство носителей идиша, оставшихся на малой родине, постигла трагическая судьба.

Добила теорию «автономизации» Вторая Мировая война. У нацистов была своя теория решения «еврейского вопроса». Её они осуществили на практике при поддержке не только марионеточных правительств оккупированных стран, но и – страшно сказать – части местного населения.

А потом случилось чудо – в микроскопическом временном отрезке, когда СГА и СССР, несмотря на начавшуюся «холодную войну», смогли одинаково проголосовать в ООН: 1947–11–29 Генеральная Ассамблея ООН 33 голосами за при 13 против[447] и 10 воздержавшихся приняла резолюцию № 181 о разделении подмандатной[448] Палестины на независимые[449] Еврейское и Арабское государства. Образование Израиля окончательно похоронило теорию Дубнова.

С теорией не получилось, с основанной им на базе этой теории Фолкспартей – «народной партией», естественно, тоже. Но фантастический по объёму материал по еврейской истории, созданный за 47 лет[450] неустанного труда, имеет непреходящую ценность. Характерный пример: когда с имени Дубнова в перестройку снялся запрет[451], предприимчивые ребята из Ужгорода тут же тиражом в 50 000 экземпляров размножили упомянутый «Учебник еврейской исторiи», причём использовали – для скорости публикации – разные издания: том первый копировали с 13-го издания 1912-го года, а том третий – с четвёртого издания 1911-го года[452]. Понимали, что книга – пусть изданная очень плохо – будет пользоваться огромным спросом у читателя.

А начало этому беспрецедентному труду положено здесь, в Одессе, в небольшой квартире скромного двухэтажного доходного дома Полякова на Базарной, № 12. Таков уж, видно, наш город – выявляет в людях лучшее, талантливейшее, определяющее их дальнейшую творческую судьбу.

Следующая остановка – Базарная, № 40: дом, где родился Эдуард Багрицкий. По дороге, традиционно, расскажем о том, что представляется интересным нам и, надеемся, нашим экскурсантам.

Для этого снова перейдём на чётную сторону и вернёмся немного назад к Т-образному перекрёстку, образованному «упирающейся» в Базарную Маразлиевской улицей. По улице, в советское время носившей имя Энгельса, а теперь вновь названной в честь уже упоминавшегося Городского Головы Григория Григорьевича Маразли, мы уже шли[453] – и даже вспоминали, что во дворе дома № 34а молодого В. П. Катаева могли расстрелять как участника белогвардейского заговора. По исключительно красивому первому кварталу Маразлиевской нам ещё предстоит пройти в рамках этой прогулки. Пока только обратим внимание на два угловых дома: Маразлиевская, № 64 и № 7[454].

Дом по чётной стороне – хороший пример элегантного и качественного «новостроя», если допустить, что десятиэтажный дом на Маразлиевской – нормальное явление. Дом, как и многие другие элитные, имеет, кроме адреса, и имя собственное «Патриций»; скульптурой оного можно полюбоваться на угловом балконе второго этажа. Дом разместили на месте почтовой станции, построенной архитектором Франческо (Францем) Фраполли на заре города – в 1807-м году[455].

Напротив, в доме № 7 – прекрасном и недавно отремонтированном четырёхэтажном здании – находится Всемирный клуб одесситов. О разнообразной деятельности этой действительно общественной организации подробно рассказывает её сайт[456]. Здесь же отметим только два обстоятельства. Во-первых, если бы в названии стояло имя не нашего города, а почти любого другого, то это воспринималось бы почти курьёзно (не будем приводить никаких примеров, чтобы кого-то ненароком не обидеть). Во-вторых, наличие с 1990–11–07[457] и плодотворное существование Клуба – доказательство своеобразной «реинкарнации» теории Дубнова. По его теории вместо одного Иудейского царства образовалось несколько десятков микрогосударств в странах рассеянья. По нашей практике Одесса размножилась по всему миру: кроме Одессы, где мы сейчас гуляем, кроме 12 городов, носящих то же имя, поскольку они основаны выходцами из Одессы, и расположенных в Соединённых Государствах Америки (10), Канаде и Бразилии[458], микроодессы возникают везде, где находится достаточное количество одесситов. Затасканная уже фраза «бывших *** не бывает», где вместо звёздочек вставляют всё более расширяющийся список слов (в основном, правда, профессий), в варианте «бывших одесситов не бывает» – абсолютно точна. У нас много знакомых, по разным причинам и в разное время физически покинувших родной город (к ним относятся и старший из соавторов, и президент Всемирного клуба одесситов Жванецкий), но духовная связь с городом не ослабевает почти ни у кого. Такая у Одессы харизма – как мы отметили в Книге 1.

Теперь снова идём в сторону возрастания номеров к дому Багрицкого. На углу Базарной и Канатной обращает на себя внимание красивый четырёхэтажный дом (Базарная, № 32). Начали его строить в 1887-м году по проекту инженера П. А. Заварзина, а заканчивал строительство неоднократно помянутый в предыдущих наших книгах «сам» А. И. Бернардацци – архитектор, в частности, стоящих напротив друг друга на двух углах Пушкинской и Бунина[459] шедевров (без преувеличения) – Новой биржи и гостиницы «Бристоль». В книге «Застывшая музыка города (архитектура Одессы)»[460] (на неё мы уже ссылались в главе 8) Новая биржа названа «вершиной стилизаторской неоготики»; нам точнее кажется ироничное определение Ильфа и Петрова «в ассиро-вавилонском стиле»[461], но не будем спорить со специалистами. Бесспорно, название «Бристоль» лучше, чем принятое в советское время «Красная»: все попытки придать фасаду гостиницы красный цвет закончились провалом – вскоре после очередного ремонта он стремительно бледнел до приятного розового.

Дом на Базарной, № 32 – «среднестатистического» жёлто-песочного цвета. Владел им Борис Фёдорович Гаусман[462], одновременно бывший главным инженер-механиком Русского общества пароходства и торговли. О РОПиТ мы упоминали в связи с одним из его основателей городским головой Одессы Николаем Александровичем Новосельским[463].

Чтобы посмотреть, как можно обеспечить фасаду «радикально-красный цвет», которого так не хватало гостинице «Красной», пересечём улицу Осипова[464] и подойдём к дому № 33 – точнее, к трёхэтажной части дома. Дом хорош: рустовка на первом этаже, декоративная плитка в виде облицовочного кирпича и богатая лепнина над окнами на втором, элегантный третий этаж – красное и песочное; здание хорошо бы смотрелось и в Лондоне. Здесь родился Владимир Жаботинский – у него с Лондоном (в смысле – с британским правительством) были очень сложные и интересные отношения. Впрочем, трёхэтажное здание построил архитектор Яков Матвеевич Пономаренко в 1899-м, а Жаботинский родился в 1880-м – в более скромном двухэтажном доме рядом, но с тем же адресом. А ещё по Базарной, № 33 проживал Илья Ильф: эти Файнзильберги просто преследовали видных сионистов – то жили в доме с Бяликами на Малой Арнаутской, № 9 (в квартире 25 – для любителей подробностей), то в доме, где родился Жаботинский. На «охранной табличке» трёхэтажный дом обозначен как «доходный дом Гелеловича». Повторимся: эти таблички существенно пополняют наши знания по архитектуре Одессы – но в подавляющем большинстве случаев сообщают о домовладельцах (и домовладелицах – их, как ни странно, было немало), но не об архитекторах. Встречаются таблички и с почти нулевой информацией: «Жилой дом. Вторая половина XIX века»[465].

Вернёмся, наконец, к дому № 40. Как и в случае дома «Жаботинского-Ильфа» по Базарной, № 33, под № 40 тоже два дома. Оба, правда двухэтажные. Угловой дом построен в 1875-м году, а флигель справа от ворот – ещё в 1840-х. В доме жил народоволец Дмитрий Андреевич Лизогуб. Жизнь его удивительна и заслуживает хотя бы нескольких слов.

Он родился в Черниговской губернии в богатой помещичьей семье в 1849-м году. Рано лишился родителей – а они, возможно, не дали бы ему так стремительно эволюционировать из состоятельного молодого студента Санкт-Петербургского университета (сначала математического, потом юридического факультета; можно было просто перевестись с одного на другой – сейчас кажется невероятным[466]). Ещё невероятнее, что Дмитрий, проникшись идеями народничества, увольняет лакея и повара, съезжает с хорошей квартиры, начинает финансировать народовольцев так, что у него не остаётся денег на оплату обучения. В 1874-м отчислен (а поступил в 1870-м, когда родился самый знаменитый выпускник – экстерн – юрфака этого университета…), далее продолжается финансирование народовольцев[467], участие в пропагандистских кружках, «мягкий» приговор в «процессе 193-х» – высылка в родное имение[468].

Лизогуб «не успокаивается на достигнутом» – решает все деньги передать на революционное движение, а сам поучаствовать в организации кружков террористического направления. Конечно, террор народовольцев, направленный на представителей власти, был не чета нынешнему, но невинные люди страдали тоже – см. рассказ о Степане Халтурине в главе 6. Принципиально, конечно, что нынче жертвами террора становятся совсем случайные люди. Хотя и современные террористы вполне могут объяснить, чем их не устраивают их жертвы.

Как бы то ни было, при вполне либеральном Александре II Лизогуб со товарищи задержан в Одессе 1879–07–25, а уже 5-го августа пятёрке народовольцев, включая Лизогуба, вынесен смертный приговор[469]. Казнь Лизогуба вместе с двумя другими «смертниками» – Чубаровым и Давиденко – состоялась 10-го августа в Одессе, остальные двое казнены 11-го в Николаеве. Улица Олеши – до неё мы скоро доберёмся – в советское время носила имя Лизогуба. Мы, однако не помним, чтобы даже в советское время на доме была мемориальная доска Лизогубу. Улица Лизогуба была – а мемориальной доски на доме, где он жил, не было.

Зато у Багрицкого – «полный комплект»: есть и улица, и мемориальная доска. Забавно, что улица – недалеко от первого из районов массовой застройки 1960-х годов, находящегося на Юго-Западе Одессы: напомним, что первый сборник Багрицкого, вышедший в 1928-м в Москве в издательстве «ЗиФ», назван «Юго-Запад»[470]. На доме № 40 большая мемориальная доска сообщает: в этом доме с 1895-го по 1900-й год жил «русский советский поэт Эдуард Георгиевич Багрицкий». Поскольку родился он как раз в 1895-м, очевидно, что Базарную он покинул в пятилетнем возрасте.

Это обстоятельство, а также тот факт, что в 1922-м году у Багрицкого и его жены Лидии Густавовны Суок[471] родился сын Всеволод (один из замечательных молодых поэтов, погибших на фронтах Великой Отечественной), позволили сделать исключение в политике мемориальных досок. На доме № 3 по Дальницкой улице, где родился Всеволод, в сентябре 2015-го года открыли мемориальную доску, посвящённую отцу и сыну поэтам Багрицким. Из этого дома на Дальницкой семья переехала в Москву. И опять «маленькая забавная подробность» – параллельно Дальницкой идёт улица Бабеля. Были попытки вернуть ей имя «Виноградная» – но, к счастью, неокончательные. К сожалению, улицу Шолом-Алейхема окончательно переименовали в Мясоедовскую[472], так что из литераторов, о которых мы более-менее подробно рассказывали либо расскажем, не представлены в названиях улиц либо переулков Кирсанов, Шукшин, Бялик, Фруг, Черниховский и, увы, нынче также Шолом-Алейхем. Самый пострадавший – Кирсанов[473]: в честь остальных названо немало улиц (Шукшина – в России и Казахстане; остальных – в Израиле, конечно).

Как «великий русский художник Исаак Левитан», «русский советский поэт Эдуард Георгиевич Багрицкий» родился в бедной еврейской семье Годеля Мошковича Дзюбана и Иды Абрамовны Шапиро. Строго говоря, семья «мелкобуржуазная»: отец был приказчиком и даже – короткое время – владельцем магазина[474]. В год рождения будущего поэта отцу было уже 37, матери 24. Учился юный Дзюбан с 10 до 15 лет (то есть с 1905-го по 1910-й) в училище Святого Павла[475], потом – если верить Википедии – два года в Реальном училище Валериана Антоновича Жуковского на Херсонской, № 26. С другой стороны, в рассказе о реальном училище Жуковского[476] сообщается, что Эдя Дзюбан учился в нём как раз в 1905–1906-м годах и исключён за неуспеваемость. Впрочем, писал это соученик Багрицкого Даниил Николаевич Деснер 60 лет спустя; мог что-то в датах перепутать. Неоспоримый факт, что основатель училища Жуковский одновременно преподавал географию в училище Святого Павла. Самый знаменитый из многих заметных выпускников училища Святого Павла – будущий наркомвоенмор Лев Троцкий – так описал его в своей биографии: «Географа Жуковского боялись, как огня. Он резал школьников, как автоматическая мясорубка. Во время уроков Жуковский требовал какой-то совершенно несбыточной тишины. Нередко, оборвав рассказ ученика, он настораживался с видом хищника, который прислушивается к звуку отдаленной опасности. Все знали, что это значит: нужно не шевелиться и по возможности не дышать». При этом замечательно, во-первых, использование Троцким оборота «автоматическая мясорубка» в мемуарах, опубликованных в 1929–1930-м годах. Во-вторых, если вспомнить, как боялись самого Троцкого четверть века спустя, то эта оценка им учителя просто забавна.

Жуковский жил на углу Сеченова и Княжеской в доме, который построил… М. Г. Рейнгерц. Так что в конце XXI века он не мог построить дом на Гимназической, № 21, а вот дом Ремесленного училища общества «Труд» в конце XIX – мог (см. главу 8 и начало этой главы).

Вернёмся к Дзюбану (псевдоним «Багрицкий» утвердился только в 1915-м). В училище Жуковского он прославился как наблюдательный и быстрый карикатурист, и, соответственно, оформитель рукописного училищного журнала с элегическим названием «Дни нашей жизни». Тогда же появился первый псевдоним – Дези – первые буквы фамилии плюс «и» для благозвучия. После «РУВЖ»[477] Эля Дзюбан идёт ещё и в школу землемеров: родители очень хотели, чтобы он освоил «настоящую» профессию. Одновременно в 1913-м он начинает печататься – благо в Одессе, как мы упоминали, была масса альманахов, газет и всяческих литературных сборников.

Вначале всё довольно подражательно, «обкатываются» и стиль, и псевдонимы (из них забавнейший – «Нина Воскресенская»; возможно, успех мистификации Елизаветы Ивановны Дмитриевой при участии Максимиллиана Александровича Волошина – «Черубины де Габриак» – хочется повторить в Одессе). Две революции и гражданская война лишают возможности таких развлечений. В 1919-м Багрицкий вступает добровольцем в Красную Армию, в мае 1920-го сочиняет стихи и работает художником (точнее – «плакатистом») в ЮгРосТА – Южном бюро Украинского отделения Российского телеграфного агентства. В отличие от Маяковского, его изобразительных работ сохранилось немного – за 1911–1934-й годы всего около 420. В ЮгРосТА – хорошая компания, нам уже знакомая: В. И. Нарбут, В. П. Катаев, Ю. К. Олеша. Потом, напомним, Олеша с Катаевым «под управлением» Нарбута поедут в столицу УССР – город Харьков, чтобы через год оказаться уже в столице СССР – Москве. Багрицкий по приглашению спасителя Катаева и Петрова Я. М. Бельского немного поработает в газете «Красный Николаев»[478], вернётся в Одессу, чтобы в 1925-м переехать в Москву. В том же году, напомним, переезжает в столицу и Семён Кирсанов; одесский период одесских писателей всесоюзного масштаба, пожалуй, закрывается.

В Москве Багрицкому суждено прожить всего 9 лет. Он выпускает четыре сборника: «Юго-Запад» (1928), «Победители» (1930), «Последняя ночь» и «Избранные стихи» (оба – 1932). Несмотря на внешность гладиатора (см. «Алмазный мой венец»: птицелов), Багрицкий страдает от астмы и умирает в 38 лет 1934–02–16.

Выучив наизусть в школе «Смерть пионерки», потом не особенно хочешь возвращаться к творчеству Багрицкого: оно кажется плакатным и агитационным, как будто автор остался в ЮгРосТА 1920-го. Но на помощь – в нашем случае – пришли барды Никитины и Берковский с прекрасными песнями «Контрабандисты» и «Птицелов». Тут – извините за тавтологию – совсем другая, так сказать, песня. Тема «контрабанды» в Одессе просто бессмертна[479]. Возможно, это «общесоюзный» термин, но для справки сообщим: в Одессе контрабанда нежно именуется «контрабас»[480]. «Птицелов» же поражает богатством стихосложения и детальным знанием описываемого ремесла.

Интересно, что популярность творчества Багрицкого после его смерти только росла. Если прижизненные сборники выходили тиражом в 5–6 тысяч экземпляров, то посмертные издания имели тираж несколько десятков тысяч, а издание «Стихотворения и поэмы» 1984-го года – 200 000 экземпляров. Просто у каждого поколения свой Багрицкий. Если в 1929-м знаменитые строки из стихотворения «ТВС[481]» (больному туберкулёзом рабкору мерещится умерший Феликс Эдмундович Дзержинский, в нескольких строках описывающий мораль «века-чекиста»):

А век поджидает на мостовой,сосредоточен, как часовой.Иди – и не бойся с ним рядом встать.Твоё одиночество веку под стать.Оглянешься – а вокруг враги;руки протянешь – и нет друзей;но если он скажет: «Солги», – солги,но если он скажет: «Убей», – убей.

воспринимались как апологетика года «Великого перелома», то те, кто знал последствия торжества такого подхода, видели в этих строках концентрированную картину грядущего торжества аморальности.

Если в момент издания «Думы про Опанаса» практически все сочувствовали комиссару Когану и даже автор говорит:

Так пускай и я погибнуу Попова лога,той же славною кончиной,как Иосиф Коган!..[482]

то в современном прочтении больше задумываешься о том, пощадил бы комиссар Опанаса, и вообще о правомочности действий его продотряда. Настоящая классика всегда многомерна.

Багрицкий – и в этом его внутреннее сродство с Бабелем – хотел быть своим среди сильных и решительных. Отсюда и некоторое «дорисовывание» элементов биографии в Гражданскую, и попытки стихотворного одобрения всего, происходящего в конце двадцатых. Но Багрицкий – как и Бабель – оставался одесситом: жизнелюбивым и свободолюбивым. Поэтому, несмотря на тяжёлую болезнь, он не только пишет почти мистическую поэму «Последняя ночь»[483] или мрачную поэму «Февраль»[484], но и продолжает свой фламандский цикл – стихотворения, посвящённые одному из самых весёлых и неунывающих героев мировой литературы Тилю Уленшпигелю.

В интернете с сайта на сайт кочует фраза, приписываемая Бабелю: «В светлом будущем все будут состоять из одесситов, умных, верных и весёлых, похожих на Багрицкого». Вряд ли и Бабель, и Багрицкий хотели бы такого однообразия. Более точными представляются слова Льва Славина об его друге-одессите: «Багрицкий похож на свой город – Одессу, в репутации которой тоже есть оттенки легкомысленности, но которая во время войны стала городом-героем». Ну что сказать, дорогие экскурсанты? Вот такой у нас город, и такие у нас поэты.

Оглавление книги


Генерация: 0.095. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз