Книга: Дом на хвосте паровоза. Путеводитель по Европе в сказках Андерсена

Остров Пе

Остров Пе

Если верить Андерсену, изначально остров Пе был просто куском скалы, торчавшим из воды. Затем, лет за сто до событий «Девы льдов», по прихоти некоей дамы эту скалу «обложили камнями, покрыли землей и засадили акациями» – три из этих акаций прижились, и именно их видели

Руди и Бабетта с борта пароходика. Это хорошо стыкуется с версией Байрона: герой «Шильонского узника», описывая остров, говорит, что «цвели три дерева на нем»[108] (предположим на минуточку, что у него была-таки сверхспособность считать деревья на расстоянии двух километров). «Шильонский узник» был написан за сорок пять лет до «Девы льдов», что вполне сопоставимо со средним сроком жизни акации. Вроде бы все сходится…Или нет?

Первая же нестыковка выплывает из местной легенды об утонувшем женихе, которая, по версии Андерсена, возникла из истории Руди и Бабетты. Легенда эта действительно существует – вот только упомянутый Андерсеном путеводитель рассказывает ее несколько иначе. Согласно путеводителю, жених и невеста были английскими туристами, приехавшими в Шильон отдыхать; жених утонул во время купания, и его тело нашли на берегу напротив той самой скалы, после чего безутешная невеста распорядилась в память о возлюбленном превратить мертвую скалу в зеленый остров. Назвали его соответственно – «Островом покоя» («Isle о! Peace»/«?le de Paix»), что впоследствии трансформировалось в «Остров Пе» («?le de Peilz») – не спрашивайте, как. Получается, что Андерсен разнес по времени события легенды и, клонировав невесту, отослал один ее экземпляр на сто лет в прошлое озеленять остров, а вторую вместе с женихом превратил в Бабетту с Руди.

Легенда из путеводителя подкрепляется рядом источников, утверждающих также, что облагораживание острова началось в 1797 году, но деревья на нем появились лишь в 1851-м – иными словами, остров сначала «обложили камнями и покрыли землей», а вот «засадили акациями» только через полвека (а не век спустя, как у Андерсена), то есть всего за несколько лет до гибели Руди. Еще те же источники пишут, что это были вовсе не акации, а платаны, но у Андерсена же всегда было туговато с ботаникой – взять хотя бы «Бронзового кабана», в тексте которого он кипарисы соснами назвал (см. соответствующую главу). Однако главный вопрос в другом: а Байрон-то тогда откуда взял три дерева? «Шильонский узник», вспомним, был написан в 1816 году, а тогда на острове Пе еще ничего не росло!

Здесь, впрочем, как писал Высоцкий, мне представляется совсем простая штука. Возвращаясь к пресловутым двум километрам между островом и замком – не исключено, что свои три дерева Байрон выдумал, а местные жители решили подыграть и посадили их – неважно уже, в честь утонувшего туриста или просто для красного словца. Если предположить, что это произошло в том самом 1851 году, то на момент написания «Девы льдов» платанам на острове было чуть больше десяти лет – а значит, они были около десятка метров в высоту (в первые пятнадцать лет платан растет очень быстро). Кто знает – возможно, издали десятиметровый платан действительно мог сойти за взрослую акацию.

Один из тех самых трех платанов дожил до наших дней (платаны живут очень долго – порядка двух тысяч лет) и сейчас накрывает своей кроной, как балдахином, весь остров. Особенно волшебно это выглядит зимой, когда он стоит без листьев, – его кора имеет необычный белый цвет, в результате чего его часто сравнивают с Белым Древом Гондора из толкиновского «Властелина колец». Объяснение, правда, у этого волшебства вполне (а то и чересчур) прозаичное: платан облюбовали в качестве зимнего гнездовья рыбачащие в Женевском озере бакланы, и за полтора с лишним века и дерево, и сам остров оказались покрыты птичьим пометом с ног до головы. Знай об этом Бабетта, возможно, Руди бы и не утонул.

К несчастью, захват острова бакланами растянулся на десятилетия, и все это время остров напрашивался на роль декораций для трагической развязки не хуже висящего на стене ружья. Андерсен чутко уловил эти вибрации и постарался от души (пишут, что он с раннего детства любил трагедии: чем больше народу в конце умирало, тем лучше). Закат на Швейцарской Ривьере – действительно картина в стиле «остановись, мгновение», особенно если смотреть его с воды, а главное, повернуться спиной к Монтрё с его курортными многоэтажками. Интересно, что Руди с Бабеттой именно так и поступили: в андерсеновском описании панорама почти круговая, и плотность деталей зашкаливает, но про северный берег озера там нет ни слова. Зато все остальное – традиционно как в аптеке:

Все кругом было залито сиянием заходящего солнца. Горные сосновые леса приняли лиловатые оттенки цветущего вереска, голые же выступы скал сияли, словно освещенные изнутри. Облака горели ярким пламенем, озеро алело, как свежий розовый лепесток. Но вот мало-помалу на снежные вершины Савойских скал стали ложиться темно-синие тени; только самые верхние зубцы еще горели, точно раскаленная лава… <…> Руди и Бабетте сдавалось, что они никогда не видели подобного «альпийского зарева». Покрытая снегами Dents du Midi блестела, словно только что выплывший на небосклон полный месяц.

Дан-дю-Миди (Dents du Midi) в этом пейзаже выделена неспроста: из всех гор, на которые открывается вид из этой точки, она самая высокая (более трех тысяч метров). То есть формально, конечно, в округе есть горы и повыше, но вид на них загораживают те, что подступают вплотную к озеру, а Дан-дю-Миди видна в створе долины Роны, уходящей от Вильнёва на юг. В результате, когда закатные тени начинают заполнять долину, постепенно поднимаясь по склонам, Дан-дю-Миди держится до последнего, и под конец ее вершины (их семь) остаются единственными отражающими закатное зарево[109].

К сожалению, увидеть всю эту картину с острова мне так и не довелось: владелец лодочной станции в Вильнёве сослался на то, что у него куча работы, и предложил мне либо дождаться следующего дня, либо взять напрокат каяк. Одет я был, мягко говоря, не для каякинга, а наутро пора уже было уезжать в Цюрих, поэтому пришлось довольствоваться близлежащим волноломом и той самой литературной скамейкой у пристани. Место для андерсеновской скамейки выбрано с любовью: плакучая ива над головой, длинный узкий пирс на фоне Савойских Альп и где-то там вдалеке – крохотный островок в шапке из платана.Илл.31 Цитирует скамейка, конечно же, «Деву льдов», и к концу фрагмента ловишь себя на шальной мысли: метров шестьсот же всего – может, вплавь? И тут же следом: нет, врешь, дорогая, не возьмешь. Хотя забавный, конечно, мог бы выйти анекдотец – повторить все маршруты Руди, а под конец еще и утонуть для полной достоверности.


Илл. 31

Вид на остров Пе от Вильнёва

Рона скользит у подножия высоких снежных гор Савойи; неподалеку от впадения реки, на озере, лежит островок, такой маленький, что с берега кажется просто лодкой. Собственно говоря, это небольшая скала, которую лет сто тому назад одна дама велела обложить камнями, покрыть землей и засадить акациями.

Прочитав «Деву льдов», многие знакомые Андерсена пришли в ужас. «Милый, добрый друг! – писал Андерсену в 1862 году Бьёрнстерне Бьёрнсон. – Как это у Вас хватило духа разбить перед нами эту чудную картину вдребезги!» Однако, вчитавшись внимательнее, понимаешь, что вдребезги-то вдребезги, да не совсем: в финале истории содержится подвох, полностью переворачивающий ее восприятие. Концентрация переживаний в последней главе настолько велика, что на подходе к кульминации начинаешь глотать текст большими кусками и по инерции проскакиваешь эпилог, а между тем именно в нем заключено самое главное: история-то эта совсем не про Руди.

Руди жил как приключенец и погиб как приключенец. Он и сложного решения-то ни одного за всю историю не принял, просто ехал себе по рельсам: путал бес – путался, возникали трудности – совершал подвиг. Характер трудностей мог, конечно, сильно измениться после свадьбы («звоночки» на этот счет были, и не раз), но Господь Всемогущий предпочел не портить картину, вняв Бабеттиной молитве и организовав для Руди скоропостижное окончание земной жизни в момент наивысшего счастья. (Ирония судьбы: тогда, на экскурсии в Шильонском замке, Руди мечтал спастись от болтливых родственников на острове – по большому счету так и вышло.) Другое дело Бабетта: у нее со смертью Руди все только начинается. Не случись трагедия – сон из XIV главы мог оказаться в руку, и тогда не поздоровилось бы всем. К счастью, Бабетта вовремя поняла намек свыше и встала на путь праведный – и с христианской точки зрения это абсолютно счастливый финал, в свете которого и Руди, и даже саму Деву Льдов можно считать во всей этой истории персонажами второстепенными.

Что же, разве это печальная история?

Оглавление книги


Генерация: 0.075. Запросов К БД/Cache: 4 / 0
поделиться
Вверх Вниз