Книга: Русский Лондон

Петр I

Петр I

Петр совершил еще невиданное в русской истории – царь уехал за границу!

Если раньше царь покидал Кремль, то он поднимался с грузным обозом помолиться в многочисленных монастырях, а если уж пришлось воевать с соседом, то иногда и самому приходилось выходить с войском. А тут, царь – и отправился бог знает куда! К еретикам, в самое их логово, в Европу!

После осады Азова Петр ясно представлял себе, что Россия не может обойтись без флота, которого у нее никогда и не было – надо было начинать с нуля, и если еще можно было построить большие лодки, то настоящие военные корабли никто не умел ни проектировать, ни реально строить. Как писал царь позднее, он «умыслил искусство дела того ввесть в народ свой». Для всего этого надо было ехать самому туда, откуда приехали его новые знакомцы из Немецкой слободы: «…и того ради многое число людей благородных послал в Голландию и иные государства учиться архитектуры и управления корабельного». Петр писал, что решение отправиться самому в далекие страны было совершенно необычным: «И что дивнейше, аки бы устыдился монарх остаться от подданных своих в оном искусстве, и сам воспринял марш в Голландию»[18].

Царь снарядил посольство, официальной целью которого было проведение переговоров о союзе против турецкого султана. Во главе него он поставил своего нового друга Франца Лефорта, а с ним опытных дипломатов – боярина, главу Посольского приказа Федора Головина и дьяка Прокопия Возницына, сам же он отправился под именем Петра Михайлова, скромного десятника. Посольство было огромным: 2 марта 1697 г. на тысяче саней в Европу двинулись 250 человек с огромным багажом. Первым городом за границей была Рига, где пришлось менять сани на коляски, причем пришлось переплачивать, так как рижские купцы не уступали и, как с возмущением писал тогда Петр, «за копейку матерно лаются и клянутся, а продают втрое»[19].

В начале августа Петр уже был в Саардаме, устроился на работу, купил необходимые инструменты и приступил к работе на верфи Ост-Индской компании, «вдав себя с прочими волонтерами своими в научение корабельной архитектуры, в краткое время в оном совершился, что подобало доброму плотнику знать, и своими трудами и мастерством новый корабль построил и на воду спустил».

Несмотря на то что Петр очень высоко ценил мастерство голландских строителей кораблей, он хотел не только овладеть практическими навыками, но и познакомиться с корабельной архитектурой, изучить теорию, а это можно было сделать, по общему мнению, только в Англии[20]. Как вспоминал позднее Петр, он «просил той верфи баса [мастера] Яна Поля, дабы учил его препорции корабельной, которым ему чрез четыре дня показал. Но понеже в Голландии нет на сие мастерство совершенства геометрическим образом, но точию некоторые принципии, прочее же с долговременной практики, о чем и вышереченный бас сказал и что всего на чертеже показать не умеет, тогда зело ему стало противно, что такой дальний путь для сего восприял, а желаемого конца не достиг. И по нескольких днях прилучилось быть его величеству на загородном дворе купца Яна Тесинга в компании, где сидел гораздо не весел ради вышеписанной причины; но когда между разговоров спрошен был: для чего так печален? тогда оную причину объявил. В той компании был один англичанин, который, слыша сие, сказал, что у них в Англии сия архитектура так в совершенстве, как и другие, и что кратким временем научиться мочно. Сие слово его величество зело обрадовало…»[21]

Он встретился в Голландии с английским королем Вильгельмом III, который был одновременно и голландским штатгальтером (т. е. фактическим главой государства). Встреча состоялась 1 сентября 1697 г., а в конце ноября Петр получил письмо от английского адмирала лорда Кармартена, в котором сообщалось, что Петра ожидает в Англии щедрый подарок – специально строившаяся для него яхта «Royal Transport»: «… сей корабль, хотя малый, вручен будет Вашему Царскому Величеству в своем довольном совершенстве… мое намерение в строении сего корабля не токмо было пригожество и удобность, но дабы и спешно ходом и сильнее был, нежели иные корабли, которые того величиною превосходят». Тут уж, конечно, Петр не мог медлить, и начались сборы. С Петром ехали Александр Меншиков, только что пытанный в Москве Яков Брюс[22], медики Петр Постников и Иван Термонт, переводчик Петр Шафиров и другие, всего около полутора десятка человек, которым специально «для англинского походу» шилось платье, покупались шелковые чулки, кисейные галстуки и манжеты, шпаги, пояса, перчатки, перевязи, парики, шляпы с перьями и без оных, а также – зима ведь! – муфты, против которых дьяк, не знакомый с такими деталями мужского туалета, написал в расходной книге посольства для пояснения русское слово – «рукава».

Отправились на яхте из Амстердама 17 января (везде новый стиль, отличающийся на десять дней от принятого в России) 1698 г. и в городе Хеллевутслейс (Hellevoetsluis – на западе Голландии) вечером перебрались на английские суда. За Петром выслали целую флотилию, состоящую из двух военных кораблей, в том числе флагманского корабля вице-адмирала Дэвида Митчелла «Йорк», двух яхт и шлюпа. Утром 19 января отправились в путь, а «погода была: великий ветр был ост-норд-ост и шли в пол паруса; в ночи також». Петр с любопытством осматривал корабль, к удивлению моряков влезал на мачты, приглашая следовать за собой самого адмирала, каковую честь он вежливо отклонил, ссылаясь на свою тучную комплекцию. На следующий день утром увидели побережье Англии, и тут услышали пушечный салют, произведенный из города Арфот (Deptford), потом посольство перебралось на яхты «Мэри» и «Генриетта и Изабелла», а Петр, чтобы не быть узнанным, поместился на грузовом баркасе. Суда вошли в Темзу, шли всю ночь и остановились у доков св. Екатерины, совсем рядом с Тауэром; там опять пересели, но теперь уже на гребные суда, прошли мимо Тауэра, потом под Лондонским мостом, и 21 января 1698 г. недалеко от него на берег Англии вступил Петр.

В то время Лондон был крупнейшим городом Европы: в начале XVIII в. численность его населения составляла 675 тыс. человек. Он интенсивно отстраивался после Великого пожара 1666 г., когда почти все Сити выгорело дотла: исчезло более 13 тыс. домов, 80 церквей, строения на Лондонском мосту, более 50 зданий лондонских торговых гильдий, склады и пр. Властям представили два плана восстановления и перепланировки города, но радикальные меры по изменению города так и не были проведены в жизнь: не хватило средств и помешало право частной собственности – «дом англичанина его крепость», хотя и были приняты важные постановления, регулирующие застройку. Восстанавливались старые и строились новые церкви по проектам известного архитектора Кристофера Рена, достраивался и его грандиозный собор св. Павла. Восстановление шло быстрыми темпами и уже через короткое время Сити покрылось новыми кирпичными домами с черепитчатыми крышами (деревянные дома с соломенными уже совсем исчезли), к западу от Сити в Вест-энде на бывших пустырях росли дома и особняки богатых владельцев.

Город являлся важным морским портом (в год приезда Петра Лондонский порт посетило 13 444 корабля), а Темза, самая главная и оживленная магистраль города, была покрыта десятками больших и малых судов, на ее берегах к востоку от города находились многочисленные верфи и доки. Единственный мост через Темзу кишел толпами прохожих, улицы оглашались криками сотен торговцев: «А вот голландские носки, четыре пары за шиллинг!», «Горячие печеные груши и яблоки!» Быт лондонцев разительно отличался от того, к какому привык Петр в России: уличное освещение, сотни магазинов, конечно, привлекли его внимание. Город предлагал много возможностей для ищущих отдыха и развлечений: работали театры, пользовавшиеся неизменным вниманием лондонцев, на улицах чрезвычайно много новомодных кофейных домов, превратившихся в общественные клубы, где можно было не только выпить кофе или шоколад, но и почитать газеты и послушать завсегдатаев. Многих лондонцев и приезжих привлекали сады Воксхолла на правом берегу Темзы, где можно было посетить представления фокусников, актеров, жонглеров; отдохнуть; закусить в тавернах и ресторанах.

По прибытии Петр вышел на берег Темзы поблизости от современного моста Хангерфорд (Hungerford) и расположился со свитой в одном доме из числа трех, заранее нанятых для него на Норфолк-стрит[23]. По просьбе царя дом был выбран небольшой, совсем не роскошный, но с обязательным выходом на реку. Ныне он, как и вся улица, сломан, улицы Норфолк не существует – она шла к югу от Стренда к реке и помещалась между современными Саррей-стрит и Эрандел-стрит (Surrey and Arundel Streets). Здесь все теперь застроено заново (как пишет английский историк, все «безобразно перестроили»[24]).

Сразу же после приезда Петр и его спутники сели за обед, в это время появился королевский посланник с приветствием от короля. Сам король Вильгельм III посетил Петра через два дня. Чтобы не привлекать внимания (возможно, по просьбе Петра), он приехал в скромном экипаже, сопровождаемый только несколькими спутниками. Петр не был одет для приема и встретил короля в рубашке с короткими рукавами. Как сообщал об этом венский посол, «король перед тем, как отправиться в парламент, совершенно инкогнито сделал визит царю в карете графа Ромни и в сопровождении только этого графа, Альбермарля и одного гвардейского капитана и застал его неодетым, в одном только жилете. Датский принц Георг сделал также визит, причем это свидание происходило стоя. Царь еще не отдал ответных визитов. Его образ жизни совершенно необыкновенный. Он спит вместе с так называемым князем Александром (Имеретинским), с одним медиком и еще с тремя или четырьмя лицами в одной небольшой комнате…»

Король вошел в маленькую комнату, где Петр ночевал – окна в комнате не открывались со времени его приезда и воздух был настолько спертым, что король, невзирая на холод и на свою астму, попросил открыть окно. Визит продолжался только полчаса да был еще омрачен тем, что на короля прыгнула обезьяна, которую зачем-то привез Петр, и почти все время визита пришлось улаживать неприятный инцидент. На следующий день Петра посетил принц датский Георг, муж будущей королевы Англии Анны. Это были единственные официальные визиты в первое время: Петр старался соблюдать инкогнито. Только 23 января 1698 г. он нанес ответный визит королю Вильгельму III. Тогда король жил не у реки в старинном дворце Уайтхолл*, с XVI в. служившем королевской резиденцией начиная с Генриха VIII. Так как речной воздух действовал на его астму, он выбрал сравнительно далеко расположенный Кенсингтонский дворец*, который еще и сейчас является помещением для членов королевской фамилии. Петр I приехал сюда, сопровождаемый только двумя спутниками и адмиралом Митчеллом, и, боясь, что его узнают, поспешно прошел через заднюю дверь.

Петр вообще избегал парадных приемов, людных мест, непроизводительной траты времени и все время старался быть как можно менее заметным. Так, во время визита в парламент, он настоял на том, чтобы его никто не видел, и поэтому он поместился в небольшой комнатке с окошком под самой крышей, из которого был виден зал заседаний, что дало повод одному из лондонских остряков сказать, что он видел одновременно двух царей – одного на земле (т. е. в зале Парламента), другого на небе (под крышей).

В Кенсингтонском дворце Петра привлекли не картины и другие произведения искусства: все его внимание было поглощено устройством, стоявшим на королевском камине и показывающим направление ветра. В это посещение Петр согласился позировать одному из самых тогда известных европейских живописцев Готфриду Кнеллеру, создавшему прекрасный портрет царя, возможно, самый лучший и, как свидетельствовали современники, очень похожий на оригинал. Те англичане, которые не знали Петра, но видели его портрет на родине, тут же узнавали царя в Москве. Портрет находился в Виндзоре, потом во дворце Хэмптон-корт, а сейчас он вернулся в Кенсингтонский дворец, в то месте, где был написан более 300 лет тому назад.

Зима 1698 г. была весьма суровой, и Темза покрылась льдом. Поэтому Петр не плавал по реке и не посещал доков, а оставался в Лондоне. Надо думать, что сопровождающие показывали Петру то, что обычно видят туристы в Лондоне. Известно, что он осматривал Монумент:* об этом посещении было записано в журнале путешествия под 4 апреля 1698 г.: «Были в городе и на столбе, с которого весь Лондон знать». Автор «Деяний Петра Великого» Иван Голиков рассказывает более подробно: «…восходил еще на тот высокий столп, который построен в память бывшаго в Лондоне великаго пожара, который приписывали Римским Католикам, с котораго видал весь город; он рассматривал его в зрительную трубу, и у предводивших его расспрашивал о всем с великою подробностию».

Царь посетил Королевское общество (аналог Академии наук), обсерваторию в Гринвиче*, замок Тауэр*, был на фабриках и в мастерских и везде требовал, чтобы ему показывали работающие машины, он изучал чертежи, спрашивал о технических деталях.

Он побывал в часовой мастерской под вывеской «Циферблат и Корона» («Dial and Crown») на Эссекс-стрит (Essex Street) недалеко от оживленной улицы Стренд. Мастерская принадлежала Джону Карте, у которого царь приобрел часы. Рассказывали, что Петр настолько увлекся часовым мастерством, что научился чинить и собирать часы. Он также купил чучела крокодила и меч-рыбы, нашел время поинтересоваться, из чего делают в Англии гробы, купил один и послал его в Москву. Дело в том, что в России делали их долблеными из дуба, нужного для флота и других нужд, а в Англии из дешевых сортов древесины, что не прошло мимо внимания Петра.

В парламенте он внимательно выслушал прения по поводу налогового законодательства и был удивлен размерами поступлений по новому закону – полтора миллиона фунтов, но ему сообщили, что ранее законам в казну поступали в три раза более крупные суммы.

Как вспоминали, Петр тогда сказал своим русским спутникам: «Весело слышать, когда подданные открыто говорят своему царю правду, – и добавил, – вот чему надо учиться у англичан». Правда, он же и предостерег: «Английская вольность здесь [т. е. в России] не у места, как к стене горох».

Почти сразу после приезда, 25 января, он посетил театр, где видел пьесу «Пророчица, или Диоклетиан» ("The Prophetess, or Diocletian"). Второй раз Петр побывал в театре 24 февраля, когда шла пьеса «Королевы-соперницы, или, смерть Александра Великого» ("The Rival Queens, or The Death of Alexander the Great"). Может быть, было и третье посещение – 20 февраля.

Где же находился тот театр, в котором побывал Петр? Как утверждает английский исследователь – в саду Дорсет* (Dorset Garden), который был также известен как Герцогский театр (Duke’s Theatre – сцена его была украшена гербом герцога Йоркского), построенный архитектором Кристофером Реном.

Конечно, все внимание публики было приковано к появлению такого необыкновенного гостя, и Петру пришлось в ложе прятаться за спины своих спутников. Театральная постановка его не очень заинтересовала, возможно, сказывалось незнание языка, хотя с ним все время находился переводчик (тот самый адмирал, который привез его в Англию – Джон Митчелл).

Однако посещение театра не осталось вовсе бесплодным: Петр познакомился с актрисой Летицией Кросс, которая и разделяла с ним удовольствия жизни во все время его пребывания в Англии. Любопытный рассказ об этом был записан механиком царя Андреем Нартовым: «Царь Петр Алексеевич во молодых летах, в 1698 г., будучи в Лондоне, познакомился чрез Меншикова, который неотлучно при нем в путешествии находился и в роскоши и сладострастии утопал, с одной комедианткой по прозванию Кросс, которую во время пребывания своего в Англии иногда для любовной забавы имел, но никогда однако ж сердца своего никакой женщине в оковы не предавал, для того чтобы чрез то не повредить успехам, которые монарх ожидал от упражнений, в пользу отечества своего восприятых. Любовь его не была сильная и нежная страсть, но единственно только побуждение натуры. А как при отъезде своем с Меншиковым послал он к сей комедиантке пятьсот гиней, то Кросс, будучи сим подарком недовольна, на скупость российского царя жаловалась и просила его, чтоб он государю о сем пересказал. Меншиков просьбу ея исполнил, донес его величеству, но в ответ получил следующую резолюцию: Ты, Меншиков, думаешь, что я такой же мот, как ты! За пятьсот гиней у меня служат старики с усердием и умом, а эта худо служила своим передом». На сие Меншиков отвечал: «Какова работа, такова и плата»».

При посещении Королевского общества (Royal Society) Петр встретил многих из тех, с кем общался в Англии, т. к. они были членами Общества, или, как их называют, fellows. Образованное незадолго перед тем, в 1660 г., общество, полное название которого звучит, как «Королевское общество для развития знаний о природе», в которое избирались наиболее выдающиеся представители научной мысли Англии, существует и сейчас, пользуясь огромным авторитетом во всем мире. Оно тогда находилось в Грэшем-Колледж (Gresham College) (в переулке Барнардз-инн (Barnard’s Inn) в Сити недалеко от площади Холборн (Holborn)). Утверждалось, что Петр беседовал с астрономом, математиком и физиком Эдмундом Галлеем, когда он посетил Гринвичскую обсерваторию. Возможно, что он в той же Гринвичской обсерватории беседовал с Фарварсоном, математиком, которого уговорил уехать в Москву, где его и подстерегла смерть – на улице Сретенке недалеко от Сухаревой башни, где он преподавал в Навигацкой школе.

Во время плаваний по Темзе Петр неоднократно проходил мимо Гринвичского госпиталя и всегда думал, что это роскошное здание было королевским дворцом, но когда посетил его и узнал, что оно предназначено для содержания престарелых моряков, был настолько поражен, что как-то сказал королю: «Если бы я был советником вашего величества, то я бы перевел двор в Гринвич, а Сент-Джеймский дворец превратил бы в богадельню».

Несколько раз Петр посетил Тауэр, где ему показывали тюрьму, в которой «честных [т. е. знатных] людей содержат за караулом», рассказывали о событиях, связанных с замком, и показали всякие редкости, но поостереглись обратить его внимание на топор, которым отрубили голову королю Карлу I, боясь, что разгневанный таким напоминанием царь может схватить его и выбросить в Темзу, «дабы не давать повода вспоминать о том, какое впечатление на его отца царя Алексея и на весь русский народ произвела казнь короля».

Тауэр привлекал Петра главным образом тем, что там находился монетный двор, управляющим которого был знаменитый ученый Исаак Ньютон, но Петр вряд ли встретился с ним, т. к., вероятно, Ньютон тогда жил в Кембридже. В Тауэре Петр внимательно знакомился с производством и отделкой монет – русские монеты и русское денежное хозяйство были примитивны, и Петр по возвращении в Россию занялся кардинальным реформированием монетного дела, в частности чеканкой на иностранных машинах новых монет, избавляясь от ненавистных ему «старый вшей», как он называл крошечные и небрежно сделанные русские копейки.

Во время пребывания Петра I в Лондоне его привели в Вестминстер-холл*, где он увидел много людей в мантиях и париках. Ему сказали, что все они юристы, законники. «Законники? – удивился Петр. – В моем государстве только двое таких законников, и когда только вернусь, обоих повешу». Петр посетил верфь под Лондоном, в Редриффе (недалеко от Детфорда), где для него строился корабль, а также поехал в городок Чэтем у впадения реки Медуэй в Темзу и наблюдал за спуском на воду военного корабля на верфи в Редклифе (так назывался небольшой городок, где были построены первые доки, теперь лондонский район Rotherhithe), основанной еще королем Генрихом VIII.

Специально для Петра король Вильгельм устроил морские маневры и пригласил его в Портсмут. Петр был восхищен увиденным и сказал адмиралу Митчеллу, что быть английским адмиралом лучше, чем русским царем, чем его, вероятно, и не удивил. На обратном пути царь и сопровождающая его небольшая свита остановились в селении примерно на полдороги от Лондона. Сохранился любопытный счет, по которому можно судить, как ели в то время россияне. За завтраком съели половину барана, четверть ягненка, десять куриц, двенадцать цыплят, семь дюжин яиц, выпили три кварты (кварта несколько больше литра) бренди и шесть кварт вина с пряностями; обед же состоял из 5 стоунов (один стоун равен 6,3 кг) говядины, одного барана весом 56 фунтов (фунт – это почти 0,5 кг), трех четвертей ягненка, плеча и филе телятины, 8 куриц, 8 кроликов, двух дюжин с половиной сухого вина и дюжины кларета.

Как ни старался Петр сохранить инкогнито (его имя так ни разу и не появилось в «London Gazette», единственной официальной тогда газете), это ему не удавалось: его узнавали на улицах, в пабах, на верфях. Как писал английский историк Томас Маколей в своей «Истории Англии», «его величественная фигура, его лоб, показывающий ум, его проницательные черные глаза, его татарский нос и рот, его приветливая улыбка, выражение страсти и ненависти тирана-дикаря в его взгляде, когда он хмурил брови, и в особенности странные нервические конвульсии, по временам обращавшие на несколько секунд его лицо в предмет, на который нельзя было смотреть без ужаса, громадное количество мяса, которое он пожирал, пинты водки, которые он выпивал и которая, по рассказам, была заботливо приготовлена его собственными руками, шут, юливший у его ног, обезьяна, гримасничавшая у спинки его стула, – все это было несколько недель любимым предметом разговоров. А он между тем избегал толпы с гордой застенчивостью, разжигавшей любопытство»[25].

Но бывало и так, что он оставался не узнанным. Как-то он вместе с маркизом Кармартеном шел по Стренду, одной из главных и оживленных лондонских улиц, его толкнул носильщик с большой ношей на плече. Петр чуть было не ударил носильщика, но тут вмешался Кармартен, остановил его, а носильщику сказал, что он грубо толкнул самого царя. Носильщик обернулся, посмотрел и презрительно сказал: «Ха, царь! Все мы тут цари!» И пошел прочь как ни в чем не бывало. Можно представить себе, чем окончилась бы такая же сценка в Москве…

Петр посетил главу англиканской церкви архиепископа Кентерберийского в его резиденции, Ламбетском дворце*. О беседе с ним ничего не известно, отмечается только, что там Петр завтракал, причем, как пишут мемуаристы, почему-то отказавшись сесть, а также то, что на Петра произвела впечатление библиотека архиепископа. При виде ее он сказал, что никак не мог предполагать, что на свете может быть так много печатных книг, что и неудивительно, ибо в России даже в домах богатых и образованных вельмож находилось совсем немного книг. Петр присутствовал на церемонии причащения и рукоположения и «остался очень доволен».

Больше известно о встречах и беседах Петра с епископом Солсберийским Бернетом, написавшим о них в «Истории моего времени», опубликованной в 1766 г.

Очень возможно, что Петр сам просил короля Вильгельма о встрече с англиканским священником: наряду с вопросами чисто прикладными – судостроением, ремеслами, мастерскими – Петра интересовали вопросы религии, которыми он интересовался еще в московской Немецкой слободе. По приказанию короля и церковных властей епископ Бернет встретился с царем, они долго беседовали и заинтересовали друг друга, встречи продолжались и впоследствии. Бернет оставил одни из первых воспоминания о Петре: «Он человек очень горячего нрава, вспыльчивый и очень жестокий в своих страстях. К тому же он разжигает свой пыл употреблением большого количества водки, которую он сам и делает с большим старанием. Это человек, подверженный судорогам, которые охватывают все его тело, и его голова тоже, как кажется, поражена этим. У него нет недостатка в способностях и он обладает знаниями в большей степени, чем это можно было бы ожидать от его образования, которое было слишком незначительным. Отсутствие рассудительности и неуравновешенность проявлялись в нем достаточно часто. Кажется, он быть предназначен самой природой скорее корабельным плотником, нежели великим князем – это было его основным увлечением и предметом изучения, пока он был здесь. Он многое создавал своими руками и практически самостоятельно делал модели кораблей. Он рассказывал мне о своих планах по поводу великого флота на Азове, с помощью которого он планировал напасть на Турецкую империю. Однако создавалось впечатление, что он не способен выполнить такой великий план, хотя впоследствии в нем обнаружился больший талант вести войны, по сравнению с тем, как казалось в тот момент. Он вроде бы понимал наши доктрины, но не стремился менять положение вещей в Московии. Конечно, он решил поддерживать образование и учить своих людей, отправляя некоторых из них в путешествия по разным странам, а также приглашая иностранцев приехать и пожить среди них. Он, казалось, все еще был обеспокоен интригами своей сестры. В его характере было сочетание и увлеченности, и жестокости. Он решителен, но мало понимает в войне и, кажется, не совсем интересуется этим. После того как я часто встречался с ним и много беседовал, мне остается только преклоняться перед силами господнего провидения, давшего такому жестокому человеку абсолютную власть над такой большой частью света».

В частном письме епископ сообщал, что 17 марта 1698 г. он провел у царя Петра четыре часа: «Мы рассуждали о многих вещах; он обладает такой степенью знания, какой я не ожидал видеть в нем. Он тщательно изучил Святое Писание. Из всего, что я говорил ему, он всего внимательнее слушал мои объяснения об авторитете христианских императоров в вопросах религии и о верховной власти наших королей. Я убедил его, что вопрос о происхождении Св. Духа есть тонкость, которая не должна вносить раскола в церковь. Он допускает, что иконам не следует молиться и стоит лишь за сохранение образа Христа, но этот образ должен служить лишь как воспоминание, а не как предмет поклонения. Я старался указать ему великие цели христианства в деле совершенствования сердца человеческого и человеческой жизни, и он уверил меня, что намерен применить эти принципы к самому себе. Он начинает так сильно привязываться ко мне, что я едва могу от него оторваться».

Епископ заканчивает это письмо знаменательными словами: «Царь или погибнет, или станет великим человеком». Как вполне справедливо отозвался наш выдающийся историк В. О. Ключевский: «Петр одинаково поразил его [Бернета] своими способностями и недостатками, даже пороками, особенно грубостью, и ученый английский иерарх не совсем набожно отказывается понять неисповедимые пути провидения, вручившего такому необузданному человеку безграничную власть над столь значительною частью света».

Петр встречался не только с представителями официальной англиканской церкви, он интересовался и другими деноминациями христианских верований. В «Юрнале», тщательно отмечавшем встречи и посещения Петра, под 3 апреля 1698 г. записано: «Были в квекорском костеле». Историк Общества друзей, или, как их иногда называют, квакеров, пишет, что они «всегда стремились найти себе прозелитов между государями, и во время пребывания в Лондоне Петра двое из них успели получить доступ к этому удивительному человеку, в котором высочайший гений привился к самому дикому корню. Они объяснили ему через переводчика основные начала своей религии и представили ему экземпляр «Апологии Барклая» и несколько других книг, относящихся к их вере…». Одним из этих квакеров был Уильям Пенн, основатель колонии Пенсильвания в Северной Америке. Во время другой встречи Петру передали несколько квакерских сочинений на немецком языке. «Петр был чрезвычайно любознателен и, желая знать все, так интересовался этими оригинальными людьми, дважды хотевшими его видеть, что после не раз приходил на квакерские митинги в Детфорде, чтобы видеть их богослужение».

Петр не пропускал даже малой возможности походить по Темзе, в журнале его пребывания в Англии обязательно записывается: «ходили на двух яхтах за Улич», «ходили на маленькой яхте с Кармартеном», «ездили на двух яхтах в Улвич». Бывало и так, что Петр, будучи не очень опытным судоводителем, сталкивался с другими судами на реке, и с него требовали возмещение ущерба. Король Вильгельм обязательно оплачивал все издержки.

Свободное время Петр проводил со своими спутниками в лондонских тавернах. Все историки передают как легенду рассказ о том, что владелец одной из них после отъезда Петра из Англии назвал ее Muscovy Czar’s Head, т. е. «Голова московского царя», заказал портрет царя-клиента и вывесил его над входом. Некий Ваксель, собиратель редкостей, якобы купил в 1808 г. эту вывеску, а взамен предложил хозяину копию. Этот рассказ появился в 1877 г. в журнале «Древняя и Новая Россия» в статье историка Н. Н. Фирсова «Английские сведения о пребывании Петра Великаго в Лондоне», которая была переводом так называемой «Книги Дней» Чемберса, где под каждым днем года сообщались различные занимательные сведения. Из статьи Фирсова ее и взял известный исследователь биографии Петра М. М. Богословский.

Неожиданное продолжение этого рассказа-легенды недавно было предложено читателям авторами лучшего и наиболее полного исследования петровского Великого посольства Д. и И. Гуревичами. Они выяснили, что «некий Ваксель» в действительности существовал и в начале XIX в. жил в Лондоне и работал представителем российского департамента водяных коммуникаций. Он был коллекционером, и его собрания оказались в Петербурге. Авторы выяснили, что этот якобы легендарный портрет уже давно известен: он опубликован в монументальном исследовании М. П. Алексеева о русско-английских литературных связях с указанием его местонахождения – петербургской Публичной библиотеки[26]. На обеих сторонах доски, где сохранились отверстия и следы от кронштейна, к которому крепилась вывеска, рукой неопытного художника нарисованы два портрета Петра I. На одной стороне есть надписи «Czar of Muscovy» и «Edwd. Wild» (т. е. имя хозяина – Эдвард Уайлд). При внимательном рассмотрении оказалось, что имя хозяина заканчивается запятой, и, как предположил известный литературовед и историк русско-британских связей Харви Питчер, после нее должно было быть еще одно слово. Самым правдоподобным здесь могло быть слово, обозначающее, кем был этот Уайлд: «taverner» (содержатель таверны), или «publican» (содержатель паба), или «proprietor» (владелец), либо «innkeeper» (содержатель гостиницы). На другой стороне этой вывески написано также «Czar of Muscovy» и под ним слово «hasted», что, казалось бы, не имело никакого смысла; но можно предположить, что после слова «hasted» было еще слово – возможно, что им было «away», т. е. полностью надпись могла читаться как «Czar of Muscovy Hasted Away» – «покинувший нас царь Московии»[27].

Много времени Петр проводил с своим новым английским другом маркизом Кармартеном. Неудивительно, что маркиз, знаток кораблестроения (он спроектировал и построил яхту, подаренную Петру) и любитель выпивки, понравился московскому царю. Особенно Петру полюбилось выпивать с ним коньяк с перцем, а также и некий напиток, называемый «Nectar Ambrosia», который царь приказал приобрести в большом количестве, для того чтобы отвезти на родину.

Перегрин Осборн, маркиз Кармартен, был сыном лорда Данби, известного политического деятеля, уличенного в получении взятки и находившегося в немилости и не у дел. Сыну его было за сорок, он был значительно старше Петра, и царя привлекало в маркизе то, что он был морским волком, участвовал в нескольких сражениях, получил чин контр-адмирала.

Еще до прибытия в Лондон Петр мог узнать о маркизе Кармартене из письма, полученного посольством на имя Лефорта: «Есть токмо единая особа изо всей Европы, которой совершенно в знании строения всяких кораблей имеет, каковы оные быть ни могут, так что король почасту ему сам удивлялся». Конечно же, оба быстро сошлись и часто встречались.

Яхта «Royal Transport», подаренная Петру, была выдающимся произведением кораблестроительного искусства – самым быстроходным судном британского флота 25 метров длиной, с наклонным мачтами, несущими большие паруса, и 24 пушками для салютов.

Она была отправлена в Россию, но судьба ее оказалась печальной. Пока она оставалась на стоянке в Архангельске, Петр ходил на ней, когда приезжал туда; во время перегона яхты в Петербург она попала в шторм и затонула.

Кроме этой яхты, подаренной ему королем, он приобрел еще одну, «малую яхту», за которую было заплачено некоему Ивану Калсуну 150 гиней.

С маркизом Кармартеном Петр заключил и выгодный для того договор, по которому в Россию он мог ввозить табак в продолжение 7 лет ежегодно не менее 3000 бочек (не менее 500 фунтов в бочке) «травы никоцианы», и по условию договора «никому иному, ни под каким предлогом в государствах и землях Его Царского Величества никоциану садить и ростить и иным каким ни есть людям привозить позволено не будет». В счет пошлин Кармартен уплатил уже сразу 12 тысяч фунтов, которые пошли на текущие расходы посольства.

Вскоре Петр покинул Лондон и переселился поближе к корабельным верфям, в ближний городок Детфорд.

6 февраля 1699 г. Петр съездил туда, а через три дня «после полудня, в 3-м часу» и вовсе перебрался. На верфи он изучал теорию корабельной архитектуры, консультируясь у инспектора флота Энтони Дина (Anthony Dean), автора книги «Теория судовой архитектуры». Правда, царь никак не мог удержаться от того, чтобы не поработать самому и, как вспоминали, работал на верфи наравне со всеми, «и, кажется не было такого искусства или ремесла, с которым он не ознакомился в больших или меньших подробностях»[28]. Петр жил недалеко от королевского арсенала Вулич (Woolwich) для «отведания метания бомб» и, конечно, не мог не увидеть там «лабораториум, где огнестрельные всякие вещи и наряжают бомбы».

В Детфорде английское правительство наняло для царя частный дом, принадлежавший известному государственному деятелю, писателю, мемуаристу, ботанику Джону Ивлину (John Evelyn). Замечательный дом был, прекрасно украшен и обставлен дорогой мебелью. В доме у хозяина обычно собиралось изысканное общество ученых и литераторов. Сад являлся гордостью хозяина, известного ученого-садовода, который потратил на него более сорока лет: любовно распланировал и наполнил редкими растениями.

В 1693 г. Ивлин уехал из Лондона и жил за городом, а свой дом Сейес Корт в Детфорде сдавал жильцам, последним из которых был герой многих морских сражений адмирал Бенбоу. Адмиралу совсем не хотелось покидать уютный дом, но его попросили от имени короля уступить. Для Петра было удобно, что дом находился недалеко от верфи и из него можно было пройти на верфь, для чего проделали в ограде специальный проход для него.

Он прожил в этом доме со своими спутниками около двух месяцев. Хотя и адмирал Бенбоу, по мнению хозяина дома, не был идеальным жильцом, но он никак не мог себе представить, что сделали с его ухоженным домом высокопоставленные гости из России.

Слабое представление об этом может дать официальная опись, составленная комиссией под руководством самого Кристофера Рена, призванной определить степень ущерба и размер вознаграждения за убытки.

Вот несколько выдержек из нее, могущих дать представление о нравах русских жильцов: «спальня, обитая голубой отделкой, и голубая кровать, обитая внутри светло-желтым шелком, вся измарана и ободрана»; «коленкоровая кровать с занавесями испятнана и изорвана в клочки, а большое индийское одеяло прорвано во многих местах»; «палевая кровать разломана на куски»; «14 голландских плетеных стульев все сломаны и испорчены»; «12 стульев со спинками, обитыми драгетом, сильно испорчены»; «обитая темным камлотом кровать сильно порвана и испорчена»; «черный панелевый стол и рундуки сломаны и испорчены»; «пара каминных крюков с медными рукоятями, лопатка и щипцы сломаны». И так страница за страницей. Не только вся мебель в большом доме была переломана, но много предметов вообще исчезло: «7 отлогих стульев сломаны и утрачены»; «6 кожаных стульев утрачены, 2 перины и 2 подушки потеряны». Но пострадали не только мебель и белье: «20 прекрасных картин сильно замараны, а рамы все разбиты. Несколько прекрасных чертежей и других рисунков, изображающих лучшие виды, утеряны». Описание того, что стало с домом, заключается такой строчкой: «Все полы попорчены грязью и рвотой».

Сам дом также пришлось чинить, для чего требовалось фламандских изразцов 100 футов, черепицы для поправки каминных труб 90 фунтов, 300 стекол в окнах, 240 футов сосновых и 170 футов дубовых балясин и много еще чего. Знаменитый и прекрасный сад был весь изрыт и испорчен, а редкие деревья сломаны. Комиссия определила убытки в огромную по тем временам сумму – 320 фунтов стерлингов, уплаченных английской казной.

Прав был знаменитый историк В. О. Ключевский, когда писал о пребывании Петра с его компанией в Детфорде: «Ужас охватывает, когда читаешь эту опись, едва ли преувеличенную… Видно, что пустившись на Запад за его наукой, московские ученики не подумали, как держаться в тамошней обстановке. Зорко следя там за мастерствами, они не считали нужным всмотреться в тамошние нравы и порядки, не заметили, что у себя в Немецкой слободе они знались с отбросами того мира, с которым теперь встретились лицом к лицу в Амстердаме и Лондоне, и, вторгнувшись в непривычное им порядочное общество, всюду оставляли здесь следы своих москворецких обычаев, заставлявшие мыслящих людей недоумевать, неужели это властные просветители своей страны».

Известный филолог А. М. Панченко, воспитанный на давней советской традиции оправдывать все что ни попало, лишь бы это было сделано русскими, упрекает Ключевского, который, по его мнению, «зря приходит в ужас и напрасно конфузится за своих соотечественников», и глубокомысленно замечает, что в Англии того времени, видите ли, вообще много пили, не приводя, правда, сведений о том, что после пирушек люди «вообще» гадили в собственном жилище…

В Детфорде ныне все перестроено и ничего не осталось от того времени, когда тут жили адмиралы и цари, почти все здесь застроено муниципальными домами. Но название «Царская улица» все еще есть, как и улица Сейес Корт (Sayes Court), где стоял дом Джона Ивлина и где жил Петр.

В 1998 г., отмечая 300-летие визита царя Петра в Англию, в Детфорде открыли памятник, который навязал городу скульптор Шемякин (см. главу «Свидетельства русско-британских связей»).

Прощальный визит королю Петр нанес 28 апреля 1698 г. и, как рассказывают, при прощании он неожиданно для всех вынул из кармана что-то небрежно завернутое в коричневую оберточную бумагу и передал Вильгельму. Когда король развернул сверток, то увидел огромный рубин, который, как говорят, стоил 10 тыс. фунтов.

Эскадра кораблей, на одном из которых был Петр, вышла в открытое море 5 мая и направилась к берегам Голландии.

Петр не только внимательно знакомился с Англией, но нанял там на службу в России около 500 человек, в числе которых были капитаны, лоцманы, корабельные плотники, парусные и компасные мастера, граверы, кузнецы, артиллеристы и др.

От Англии у Петра остались хорошие воспоминания – как передавал И. И. Голиков в «Деяниях Петра Великого», «часто Его Величество говаривал, что английский остров «лучший, красивейший и счастливейший есть из всего света». Толико то полюбилась Англия государю»[29].

Конечно, Петра в первую очередь интересовало морское дело, как с практической, так и с теоретической стороны, но он предстает перед нами и как живо интересовавшийся самыми разными предметами. Этот молодой человек – ему тогда еще не исполнилось и 26 лет, получивший весьма скудное образование, отличался необыкновенной любознательностью, огромной тягой к знаниям, интересом ко всему новому, соединенным с желанием сразу же приложить узнанное к практическим применениям на родине, и не прав был Ключевский, считая, что в западной Европе Петр «поспешил прежде всего забежать в мастерскую ее культуры и не хотел, по-видимому, идти никуда больше, по крайней мере оставался рассеянным, безучастным зрителем, когда ему показывали другие стороны европейской жизни. Возвращаясь в Россию, Петр должен был представлять себе Европу в виде шумной и дымной мастерской с машинами, кораблями, верфями, фабриками, заводами»[30].

Роль Великого посольства была весьма значительна, и, как пишет автор книги о Петре Роберт Мэсси, «последствия этого 18-месячного путешествия оказались чрезвычайно важными, даже если вначале цели Петра казались узкими. Он поехал в Европу с решимостью направить свою страну по западному пути. На протяжении веков изолированное и замкнутое старое Московское государство теперь должно было догнать Европу и открыть себя Европе. В определенном смысле эффект оказался взаимным: Запад влиял на Петра, царь оказал огромное влияние на Россию, а модернизированная и возрожденная Россия оказала в свою очередь новое, огромное влияние на Европу. Следовательно, для всех трех – Петра, России и Европы – Великое посольство было поворотным пунктом».

Оглавление книги


Генерация: 0.254. Запросов К БД/Cache: 4 / 0
поделиться
Вверх Вниз