Книга: Кнайпы Львова

«Центральная»

«Центральная»

Владельцем этой кофейни на площади Галицкой, 7, был В. Бехтльоф. Теперь здесь междугородная телефонная станция. В XIX в. здесь стояло несколько домов, а среди них так называемый «бойковский дом» и кофейня «Центральная». Бойковским называли этот дом потому, что там синевидские бойки имели составы своих товаров. В 1895 г. здесь побывала английская писательница Э. Л. Войнич. Одно время здесь жили Иван Франко и Михайло Павлик. Современное здание построено было в 1902 г. и тогда же в партере открылась новая кофейня. Стенные росписи для забегаловки в 1903 г. выполнил М. Гетьманчук.

«Центральная» считалась второй из старейших кофеен после «Венской», и развлечься здесь можно было до трех ночи. В кофейне была также библиотека и большое количество журналов на разных языках, бильярд новейшей системы и великолепный салон для дам.

Принимала у себя преимущественно офицерскую касту и чиновников высшего ранга.

В 1890-х годах сюда заходил Франко. «Если бы я жил во Львове, — писал Богдан Лепкий, — и заходил в «Централку», то, вероятно, нашел бы возможность поговорить с Франко…»

В начале XX в. в четыре часа здесь собиралась редакционная коллегия журнала «Мир» — Яцкив, Чернецкий, Карманский, Пачовский, Бирчак, Луцкий, Твердохлиб. «Это же были только поэты, умеющие жить только образами собственного воображения, — вспоминал Михайло Рудницкий. — Они чувствовали себя лучше в «Централке» за кофе, когда думу думали, как издать очередную книгу без издателей (которых не было) и без денег (которых было еще меньше). С горя шли иногда на «каменярку» за 3 крейцера; случался большой праздник, когда кто-то платил всем тогдашнюю амброзию: «черную индию» — смоляную полыновку».

Сюда приходила в 20-е годы украинская богема, которая сформировалась в одноименное общество. Здесь любил утром писать свои песни и оперетты Лев Лепкий. В частности, создал одноактную «Первый председатель ревкома» и «После равта».

«Богема» была добровольным обществом, в состав которого входили писатели, поэты, журналисты, художники, — вспоминал оперный певец Михайло Голинский. — Вокруг них собиралось много сторонников, приверженцев, желающих культурно развлечься, посетив очень интересные вечера «Богемы». Она уже имела свою славу и отборную публику. Бывать на вечерах «Богемы» считалось честью, и было престижным, приятным и полезным. Там велись дискуссии на различные темы и обильно цвели тонкие новые остроты — «вицы», которых в других обществах нельзя было услышать. Был там небольшой, но очень хороший оркестр, который мастерски играл наши народные и стрелецкие песни. Официанты в «Централке» были изысканно вежливы и хорошие психологи. Они знали каждого посетителя, его желания и капризы.

Не раз я был свидетелем такой сцены: как всегда, «богемисты» и сторонники сидели за столами, вели жаркие разговоры-дискуссии, смеялись, шутили. В это время оркестр мастерски исполнял наши народные песни. А в углу, у стены, всегда сидел наш любимый Сясь Людкевич и упорно что-то сочинял, не обращая на весь мир никакого внимания. Тогда кто-то из «богемистов», чтобы Сяся оторвать от компоновки и привлечь к своему столу, подходил незаметно к дирижеру-пианисту и просил его играть фальшиво какую-нибудь нашу песню. Чрезвычайно чувствительное ухо Сяся сразу замечало фальшивую ноту. Он вдруг вскакивал, подходил к музыкантам, стыдил их за фальшивую игру, и тогда Сяся приглашали к своему столу, и он уже оставался с нами.

Припоминаю таких членов и сторонников, которых я часто встречал в «Богеме»: Ромко Купчинский, Лёнё Лепкий, Мыхась Гайворонский, Федь Федорцив, Сясь Людкевич, Михайло Рудницкий, Ковжун, Зенко Пеленский, его жена Ластовецкая, три сестры Дудрыкивны, Мелё (Николай) Голубец, Степан Чарнецкий, отец прелат Куницкий, Петро Холодный, Кирилл Вальницкий с женой, Быць Вихняник, Сименович и многие другие, которые уже призабылись».

Юрий Тыс: «В «Централку» заходили Дмитро Донцов, Кедрин, Палиив и тогдашние «советофилы» Антин Крушельницкий и Кирилл Вальницкий, Мирон Левицкий. Еще сегодня в Канаде мало кто знает его адрес и телефон. В Львове, где якобы предстояло жить, прибил кусок бумаги с надписью: «Звонок не звонит, прошу не стучать!».

Во «Центральной» бывали изредка молодые тогда художники и литераторы, Святослав Гординский, Богдан Кравцив (если не сидел в тюрьме за подпольную работу), Богдан (Дуфта) Ныжанкивский, Зенон Тарнавский. Особняком — старшее поколение политиков из УНДО, из ФНЕ, радикалы и социалисты, те, что писали, и те, что написанное читали, те, которые горячо дискутировали, и те, которые их успокаивали, картежники и шахматисты вперемешку. Из обмена мнениями рождались газетные и журнальные статьи, новые стихи и рассказы; то, что написал Иван Кедрин, Михайло Стахив или Дмитрий Палиив, можно было услышать за день-два раньше в кофейне».

В 1934 г. кофейня переселилась в бывшие залы для завтраков Мусяловича на углу ул. Ягайлонской и ул. Третьего Мая. А в ее помещении открылся банк. Правда, при этом она не перенесла с собой своих завсегдатаев — тихих пенсионеров и скромных отшельников, которые, вероятно, неуютно стали чувствовать себя в новехоньком ярко-красном интерьере среди цветов в вазах на столиках и во всей той сладко-конфетной, трезвой, незадымленной еще атмосфере. В ярком сиянии света хотелось быть как-то особенно одетым, особенно, когда услужливый гардеробщик Виктор, который до этого работал в ресторане «Краковского» отеля, с недостижимой ловкостью высвобождал гостей из пальто и шляп. Теперь публика «Центральной» стала уже слишком неоднородной. Создавалось впечатление, что большинство посетителей — это люди, которые жили поблизости.

Одним из завсегдатаев кнайпы был Осип Назарук (1883–1940), автор романов «Роксолана», «Князь Ярослав Осмомысл». Евген Козак писал, что он «принадлежал у нас к людям, о которых говорится, что не с одной печи хлеб ели». Под карикатурой в «Зызе» 1925 г. подписан так: «Др. Осип Назарук, выдающийся член Радикальной партии».

Этим выдающимся радикалом О. Назарук долго не был. Однажды поехал в Америку с миссией от Радикальной партии, по дороге основательно изменил ориентацию и вернулся во Львов как радикальный католик.

Сразу же после этого появилась в радикальной газете новость, в которой говорилось, что некий персидский шах Куразан, уезжая в Америку, имел на корабле чудесное явление, после которого крестился и стал ревностным католиком.

О. Назарук подхватил эту новость и опубликовал в «Новой заре» длинную статью, приплев к ней много морального соуса. Притом, разумеется, не вспомнил ничего о том, что он новость взял из радикальной газеты.

На второй день после появления этой статьи встретил Назарука в кофейне Матчак, один из редакторов радикальной газеты, и спросил:

— Где вы, пан редактор, нашли эту пикантную историю о персидском шахе?

— В заграничной прессе, которую вы обычно не читаете.

— Мы тоже читаем и не только вперед, но взад.

— Великой мудрости взад начитаетесь!

— А все же. Ну, попробуйте и вы, пан редактор, прочитать обратно фамилию вашего персидского шаха Куразана».

В советском журнале «Красный путь» (1929, № 4) было опубликовано воспоминание писателя Валерьяна Полищука (1897–1937) о посещении Львова в 1927 г. «Кафе «Центральное» не отличается от всех европейских кофеен, здесь и музыка, и определенный демократизм. Вешалки и удобная мягкая мебель, столы и столики. Как и следовало ожидать, кофейня в центре, поэтому туда удобно сходиться краеугольным художникам, деятелям, культурникам и просто людям, имеющим свободное время. За стаканом кофе вы можете уладить дело, условиться, поговорить, почитать, назначить свидание, написать. Кроме того, определенный буржуазный демократизм предполагает, что представители разных группировок того же буржуазного общества могут сходиться сюда и вступать в спор, объединяться. Когда это делается в кафе, то это не сдача позиций, а наоборот, отстаивание их, «европейская культура», что позволяет двум редакциям монархической и социалистической газет жить в одном доме через стену с выходом в один коридор и даже обмениваться корректурами книг за неделю до выхода для рецензирования. Мол, все в пользу буржуазному господству, а оттенки мнения, споры — только помогают прощупывать форму нужного поведения и торговой истины.

Однако и те, которые не хотят этого буржуазного господства, тоже могут встречаться в кафе с политическими противниками, просто на правах «личных знакомых». В этом и настоящее преимущество этого «кофейного демократизма», потому что это время необходимо и для дела.

Когда в кафе «Централ» пришел я с советским вице-консулом, то мы могли свободно разговаривать за столом вместе с редактором «Дела», с представителями одного общественного издательства. С нами были писатели из «Окон», др. Щурат, Федь Федорцив (главный редактор «Дела». — Ред.) и другие представители галицкой интеллигенции».

Веселые трафунки

1

В «Централку» наведывались работники редакции «Дела». Роман Купчинский оставил, в частности, воспоминания о редакторе «Дела» Феде Федорциве, который отличался большим трудолюбием и любовью к писательству. «Бывало, говорит сотрудникам: «Вы можете все идти себе к черту, я сам число напишу!» Слово по слову и — дошло до слова. Однажды в так называемом огуречном сезоне, когда некоторые из сотрудников были в отпуске, а кто-то заболел, в редакцию пришел только Федорцив и журналист. Федорцив отослал его домой, а сам написал все «Дело». Была «вступительная» на три полосы, были другие статьи, были какие-то сообщения, новинки и даже маленький фельетон (тоже на три полосы!) под заголовком «Неудачник».

— Вот видите! — говорил потом, — обошлось без вас.

Его мелкая фигура содрогалась, остренький носик морщился, а лицо кривилось от удовольствия.

«Молё» Бэлубец прищурил за очками глаза:

— Да, обошлось без нас, но скажи мне, как «Дело» за полгода обойдется без подписчиков?

— Что значит? Почему за полгода?

— Потому что если они целых три месяца будут читать только твои вступительные, а три месяца — только твои фельетоны, то, в конце концов, откажутся от подписки.

— Но зато название фельетона прекрасное, — добавил кто-то, — отвечает целому числу.

Федорцив «упал с неба» и уже больше никогда не угрожал, что сам напишет номер.

2

Как-то раз летом вернулся редактор «Дела» Федь Федорцив из отпуска и сказал своим товарищам:

— Панове! Вы сидите здесь во Львове и не имеете понятия, какие изменения происходят на селе. Психология нашего крестьянина изменилась к земле. Новые экономические и политические процессы превращают весь состав крестьянской жизни.

И прежде чем он закончил, уже начал писать статью. Это был длиннющий так называемый «солитер» под названием «Письма из деревни», шедший в фельетонах. Члены редакции и подписчики читали, кивали головами, зевали и не могли дождаться конца.

Приехал во Львов Василь Стефаник, зашел в «Централку» на Бернардинской, где ежедневно вокруг стола так называемая «Богема» собиралась на черный кофе — украинская пишущая, рисующая и сочиняющая братия, и между прочим спрашивает Федорцива:

— Дорогие мои! Уже я давно хотел спросить, кто это такие страшные глупости выписывает в этих «Письмах из деревни»? Был ли он когда-нибудь на селе, видел ли когда нашего мужика? Помилуйте!

Федорцив захихикал своим писклявым голосом:

— Я!

Имел очень редкое качество: позволял себя критиковать, но тот Стефаников апостроф помог: Федорцив прервал свои письма ноткой: «продолжение следует».

3

Когда Вячеслав Будзиновский (политический деятель и автор многих исторических повестей из казацкой жизни) должен был жениться, его невеста, присмотревшись к его бурлацкой жизни, решила исправить немного его. Взяла с него слово, что он не будет ходить по кафе и ресторанам сам, а будет брать ее с собой.

— Охотно, — говорит Будзиновский, — но не знаю, составишь ли ты мне общество…

— Что же может быть приятнее, чем кофейная жизнь? — ответила женщина.

На второй-третий день после свадьбы выбрались Будзиновские вечером «в город». Началось скромно с кофе в «Централке», позже зашли в обществе веселых товарищей Будзиновского в какую-то кнайпу. Пришли домой на рассвете. На второй день — то же самое. На третий жена Будзиновского едва ноги тянула, а он нарочно «держал линию» — не отпускал ее домой, хотя она и просилась идти сама.

— А мой обет? Потом скажешь, что я не сдержал свое слово.

— Так я тебя освобожу от слова, — ответила жертва супружеской солидарности.

— Навсегда?

— Да.

— Рука?

— Вот.

С того времени Будзиновский ходил уже свободно сам и говорил:

— Надо уметь с женой договариваться.

4

Сидор Твердохлиб, готовя к изданию сборник стихов «В зеркале плеса», попросил Михаила Яцкива написать предисловие. Яцкив был Твердохлибу должен, поскольку когда-то свою книгу издал за деньги жены Сидорова. Итак, Яцкив отказаться не мог. Но все остальные молодомузовцы были против, чтобы такой ас, как Яцкив, афишировался на произведениях Твердохлиба, к которым они относились скептически.

Яцкив дал слово, что не будет писать. Но Твердохлиб привел кумпла в «Централку», хорошенько подпоил, и тот таки подписал предисловие, которое сам Твердохлиб и накарябал.

— Как ты мог? — насели на него друзья.

— Я был пьян… — защищался Яцкив.

— Ты был пьян, как писатель. Но как банковский служащий должен видеть, на что ставишь подпись!

— Да, да… Но водки было слишком много…

5

Владимир Бачинский — адвокат и выдающийся политик Галичины — был склонен к богемной жизни. Частенько из дома «Просвиты» или «Днестра» бежал к Райху, Мусяловичу или в «Риц».

Роман Купчинский рассказал о его отношениях с кнайпами в своих воспоминаниях: «Любил Владимир Бачинский ресторан, кофейню, общество и хороший алкоголь. Кофейня дает расслабление, — говорил политик, — общество дает настроение, а добрый напиток никогда не является плохим.

— Разве что если его много выпить, — добавлял Зиновий Пеленский.

— Нет, пан товарищ. Тогда или человек не в порядке, или напиток.

В «Центральную кофейню», куда ежедневно заходила украинская львовская богема, Бачинский редко заглядывал.

— Пан меценас, почему вы не заходите в «Централку»? — спросил его как-то раз Федь Федорцив.

— Не люблю толпы и скверных напитков, а в «Централке» — и то, и другое.

— А разве мы толпа?!

— Иногда.

— Так мы с вами никогда уже больше не пойдем.

— Очень мне жаль…

Через день, через два появлялся в «Централке», но только затем, чтобы вытащить куда-то приятных ему людей. Касательно толпы в «Централке» — может, иногда он был прав, но касательно напитка — нет. Ведь «Вишневка» Бачевского, французский «Мартель» или «Бенедиктинка» были везде одни и те же!..

В кофейне политики не любил, имел ее достаточно на вече, собраниях и заседаниях.

— Пан меценас, что слышно на политической арене?

Начинает на меня поглядывать…

— Кто? Политика?!

— Нет, та смертоносная блондинка, сидящая направо.

«Смертоносная» если и поглядывала, то скорее на редактора Кирилла Вальницкого, который, хоть и «кацап» (так называли москвофилов. — Ю. В.), любил общество украинской богемы, а был статный и красивый с лица. Бачинский красотой не грешил. Низкий ростом, пузатый и мордатый, а на широком лице светились маленькие глазки. Но был убежден, а вернее — представлял убеждение о непобедимых своих чарах и демоническом влиянии на женщин.

Хроника

В первые годы после войны азартные карточные игры запрещались, и поэтому задержание очередной компании картежников вызвало интерес газет. 4 января 1920 г. в кофейне были задержаны и привлечены к ответственности несколько лиц, принадлежавших к высшему свету и устроивших здесь запрещеную игру в «фербль». Банк и выигрыш конфисковали. А среди задержанных оказались доктора, профессора, уважаемые домовладельцы, даже один ксендз. «Хорошенький пример для молодежи!» — сетовали газеты.

15 октября 1922 г. Полиция нашла в пакете на помойке на улице Сикстинской, 12, труп младенца. Разродившуюся мамочку удалось найти. Оказалась ею Станислава Барыль, официантка кофейни «Центральная».

14 апреля 1923 г. случилась здесь авантюра. В 4.30 утра, — читаем в «Газете Львовской», — пан Е. Н. побил до крови официанта Яна Пурского. В кофейне той, днем вполне добропорядочной, после 3 ночи взяли моду собираться разные отбросы, устраивающие ежедневные авантюры, и препятствуют отдыху посетителей.

Оглавление книги

Оглавление статьи/книги

Генерация: 0.100. Запросов К БД/Cache: 3 / 2
поделиться
Вверх Вниз