Книга: Покровка. Прогулки по старой Москве

Резиденция пастора Глюка

Резиденция пастора Глюка

Жилой дом (улица Маросейка, 11) построен в начале XVII века.

Строилось это здание для давным-давно забытого голландца Рутца. Но прославилось оно лишь при Петре Великом, когда тут открылась гимназия пастора Эрнста Глюка из Саксонии. К своим добропорядочным ученикам он обращался с такими воззваниями: «Здравствуйте плодовитые, да токмо подпор и тычин требующие дидевины! По указу державнейшего нашего Монарха полюбится мне термиточию словесам вас с изъяснении разума вашего обучити. Врата умудрения ныне отпираются!.. Понеже младая юность, аки воск преобразится, часто в злобу превратится… Десница готова немощных водити, плавающим помогати и всяким заблудящимся светило подносити…»

А давняя служанка пастора Марта в это время была уже царицей, Екатериной Алексеевной, женой Петра Великого.

Кстати сказать, пастор Глюк был одним из таинственнейших москвичей. Россией он заинтересовался в 1680-е и, будучи человеком образованнейшим и способным, выучил русский язык и принялся переводить на него европейские учебники и богословские трактаты. Не таился, но особо и не афишировал свой труд. Лишь спустя пятнадцать лет после начала этой редкой по тем временам деятельности он направил русскому правительству письмо. В то время перечень переведенной им литературы выглядел весьма внушительно.

Как же отреагировало это самое правительство? Увы, никак. И жить бы Глюку в опостылевшей Саксонии, если б не имперские амбиции Петра и не его воинственность. В 1702 году, во время войны Глюк был пленен российскими войсками. Тут-то письмо и вспомнилось. И пригодилось.

В соответствии с царским указом, следовало явленного пастора Глюка, «который умеет многим школьным, и математическим, и философским наукам на разных языках, взять для своего великого государя дела с женою его и с детьми и с челядями в государственный посольский приказ».

Поначалу к Глюку относились настороженно. Подозревали его в шпионаже, а также в том, что этот лютеранин посредством своих переводов хочет провести духовную экспансию – обратить православных «в папскую религию». Но назад пути не было: саксонцы еще больше наших соотечественников подозревали Глюка в шпионаже, но уже в пользу России.

Однако в скором времени к пастору привыкли, да и сам он как-то обрусел. Преподавал в своей гимназии, и никому до него, по большому счету, дела не было.

А гимназия, кстати, была учреждена царским указом. Сам Петр распорядился, чтобы обучали здесь детей «Для общей всенародной пользы учинить на Москве школу на дворе В. Ф. Нарышкина на Покровке, а в той школе бояр и окольничих и думных и ближних и всякого служилаго и купецкаго чина детей их, которые своей охотою приходить и в школу ту записываться станут, учить греческого, латинского, итальянского, французского, немецкого и иных розных языков и философской мудрости».

Это, по сути, была первая гимназия в России.

Как же к ней относились современники? Увы, не всегда положительно. Один из них, генерал Христофор-Герман Манштейн свысока отзывался о пасторе Глюке и его начинании: «Человек этот, обладавший познаниями и сведениями в такой только мере, как любой деревенский священник, сумел, однако же, прослыть за гениальную личность, потому что знал основательно русский язык. Петр I обратил на него внимание и поручил ему основать школы, в которых молодые дворяне могли бы получать образование. Глюк предложил ему устроить школу по образцу тех, какие он видел в лифляндских городах, где молодые люди обучаются латинскому языку, катехизису и другим предметам учения. Император одобрил этот проект, назначил значительную сумму денег для платы учителям и дал в Москве большой дом… Тогда Глюк вызвал несколько студентов богословия лютеранского вероисповедания и при обучении в своей новой школе следовал во всем правилам шведской церкви, а для того чтобы нисколько не уклониться от них, перевел даже несколько лютеранских гимнов весьма плохими русскими стихами; учеников своих он заставлял петь эти гимны с большим благоговением при начале и при окончании занятий.

Подобный порядок был до того смешон и успех этого нововведения так жалок, что Петр I не мог вскоре не заметить этого. Поэтому он закрыл школу и снова предоставил обучение детей родителям».

А историк В. Ключевский делал свои выводы: «Гимназия Глюка была у нас первой попыткой завести светскую общеобразовательную школу в нашем смысле слова. Мысль оказалась преждевременной: требовались не образованные люди, а переводчики Посольского приказа, и училище Глюка разменялось на школу иностранных корреспондентов, оставив по себе смутную память об „академии разных языков и кавалерских наук на лошадях, на шпагах“ и т.п., как охарактеризовал школу Глюка князь Б. Куракин».

Так что пастора-подвижника остается только пожалеть.

* * *

А после в рутцевых палатах жили своей тихой жизнью Елизаветинская женская гимназия (ее окончила Мария Ильинична Ульянова), Усачевско-Чернявское рукодельное заведение, Маросейская богадельня, детское училище Валицкой, где воспитывался Ходасевич. Здесь же он встретил свою первую любовь, о чем охотно писал в мемуарах: «В то время (лет восьми) стал я ходить в детское училище Л. Н. Валицкой, на Маросейке. В классе, состоявшем поровну из мальчиков и девочек, поражал я учительниц прилежанием и добронравием. Смирение мое доходило до того, что даже на переменах я не бегал и не шумел с другими детьми, а держался где-нибудь в стороне. Только уроки танцев выводили меня из неподвижности. С необычайной тщательностью выделывал я свои па, а когда доходило дело до вальса, воображал себя на балу и предавался сладостным мукам любви и ревности. Эти муки были небеспредметны. Сердце мое было уязвлено моей одноклассницей, Наташей Пейкер, в самом деле – прелестной девочкой. Не думаю, чтобы я танцевал с ней больше двух или трех раз: до такой степени я перед нею робел, столь недоступной она мне казалась».

Размещался здесь и комитет Человеколюбивого общества. В 1900 году он вошел в хронику происшествий. «Московский листок» сообщал: «1 мая легковой извозчик крестьянин Савелий Колобанов, стоя у дома комитета Человеколюбивого общества, на Маросейке, стал свою лошадь кормить сахаром, причем она откусила ему палец на правой руке. Пострадавшего поместили в Яузскую больницу».

Вот так была вторично опозорена эта во всех отношениях достойная организация. Первый же раз был почти за сотню лет до происшествия с Колобановым: тогда Александр Сергеевич Пушкин публично заявил, что «Московский английский клуб» звучит так же абсурдно, как и «Императорское человеколюбивое общество».

* * *

А еще в конце прошлого века дом, о котором идет речь, славился незамысловатым и дешевеньким кафе «Под сводами». В действительности, кафе называлось несколько иначе – чебуречная «Элеонора». «Под сводами» – народное название. И оно было значительно точнее. Никакой Элеоноры здесь никто и никогда не видел. Тетушек, которые тут остограммивались, могли звать Наташками, Машками, Ленками, Аньками, но никак уж не Элеонорами. Для кафе «Под сводами» такое имя было бы чересчур гламурным. А своды – были. Подлинные своды, выжившие со времен московского средневековья.

За десятилетия свого существования кафе ни разу не менялось. Тот запах – подгоревших в скверном масле чебуреков, та же витрина, те же железки под витриной, и по ним с той же легкостью скользили, казалось бы, насквозь пропитанные салом подносы терракотового цвета… И массивная кованая решетка, преграждающая путь потенциальному лукавому посетителю, решившему сбежать с каким-нибудь салатом раньше, чем дойдет до кассы.

Впрочем, лукавый посетитель и не собирался никуда бежать. Он, облаченный в грязно-серое пальто на два размера больше, чем надо, вовсе презирал закуски. Он покупал стакан дешевой водки и полстакана «напитка лимонного» – чтобы запить. Молча подходил к высокому круглому столику, вливал в себя эти жидкости и так же молча уходил.

Правда, бывало, что не уйдет, а качнется, в отчаянии сделает пару ненужных шагов и рухнет под столик на тоненькой ножке. Тогда заботливые люди с мойки поднимут посетителя, по-птичьи раскорячив ему руки, и выведут на пыльный воздух Маросейки. Но пока посетитель будет валиться на спину, он на мгновение увидит сводчатый средневековый потолок.

Алкоголь в кафе был исключительно отечественный и бюджетный. Собственно, «алкоголь» – громко сказано. Пиво и водка, каждого – всего по одному лишь виду. Иногда – так называемый коньяк, тоже весьма дешевый. Правда, он не имел никакого отношения к истинному коньяку: с него болела голова, и брали его исключительно командировочные, не знакомые с укладом здешних мест, и студенты, выбравшиеся кутнуть из находящейся в соседнем переулке Исторической библиотеки.

Тут не бывало ни «Распутина», ни «Абсолюта», ни ликеров, ни текил, ни ромов, ни шампанского, ни колы, ни импортного пива и вообще ничего импортного не бывало. Зато водки, пива и «лимонного» хватало, чтобы все взалкавшие нашли в «Элеоноре» свое счастье.

Взалкавшие были довольны, некоторые из них даже закусывали – чебуреками, селедкой с винегретом, свеклой с майонезом (кстати, свекла тут всегда была практически сырая, но вряд ли потому, что так полезнее). Но большинство – не закусывали.

Иногда из мойки, располагавшейся в колоритнейшей средневековой нише, приходил работник в перепачканном халате и в «вареных» джинсах (сваренных на кухне много-много лет тому назад, когда такое было еще в моде). Работник убирал посуду со столов, чуть пританцовывал, обменивался с постоянными клиентами короткими, но смачными приветствиями.

Кстати, посетители кафе делились строго на две части. Первые прекрасно понимали, куда шли. Они уверенно шагали к кованой решетке у витрины, знали, где взять сальный терракотовый поднос и сколько стоит стакан незатейливой водки. Вторые входили сюда в первый раз, прочитав многообещающую вывеску – «Элеонора». Они недоуменно озирались, брезгливо шмыгали носами, наконец, пугались до смерти какого-нибудь постоянного клиента и убегали, даже не украв со стойки блюдечко со свеклой.

* * *

По соседству с бывшей глюковской гимназией расположено еще одно достойное внимания здание. Правда, в историческом плане дом №13 был несколько скромнее, чем дом №11. Из достойного упоминания – всего лишь «Союз русских граждан немецкой национальности» («привет пастору Глюку»), созданный в августе 1917 года и просуществовавший всего-навсего двенадцать месяцев.

Зато сегодня как раз дом №13 – уникальный. Здесь на стене висит мемориальная доска со скромной надписью: «Всем, кто жил в этом доме, ушел и не вернулся». И годы, к которым относится посвящение: «1941—1945» и «1937—1952».

Под доской – скромный, но всегда ухоженный горшок с цветами.

Ничего подобного в Москве более нет. Только жильцы по адресу «улица Маросейка, дом №13» сами, безо всяких инициатив сверху, создали свое, особое место памяти.

Так что мемориал этот – еще и памятник рубежа восьмидесятых – девяностых, когда Анатолий Рыбаков публиковал своих «Детей Арбата», в кинотеатрах на ура шел фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние», а газеты каждый день публиковали списки репрессированных в далекие сталинские годы.

* * *

А вот дом №9 – вполне равноправный сосед бывшему заведению пастора Глюка. Здесь, к примеру, находилось Малороссийское подворье – своего рода посольство Украины (тогда – Малороссии) в Москве, в честь которого вся улица и получила свое имя.

По-хорошему, улицу следовало бы назвать Малороссийкой. Но москвичи тогда были людьми ленивыми, и выговаривать заковыристое слово никто, конечно, не хотел. Так и появилась Маросейка – сокращенный вариант.

Затем посольство переехало, а на его месте разместились владения «нежинского грека Ивана Павловича сына Бубуки». Предприимчивый Бубуки сдавал свой дом внаем, и в 1820-е тут проживал весьма известный деятель – сенатор и почетный опекун Московского Опекунского совета, а также тесть поэта Дельвига Михаил Салтыков. Господин Салтыков и сам слыл остроумцем и пиитом – он даже входил на правах «почетного гуся» и «природного члена» в литературный кружок «Арзамас».

Дмитрий Свербеев говорил о сенаторе: «Замечательный умом и основательным образованием, не бывав никогда за границей, он превосходно владел французским языком, усвоив себе всех французских классиков, публицистов и философов, сам разделял мнения энциклопедистов и, приехав в первый раз в Париж, по книгам и по планам так уже знал все подробности этого города, что изумлял этим французов. Салтыков, одним словом, был типом знатного и просвещенного русского, образовавшегося на французской литературе, с тем только различием, что он превосходно знал русский язык».

Сам Александр Сергеевич Пушкин ценил Салтыкова необычайно и писал как-то Дельвигу: «Кланяйся от меня почтенному, умнейшему Арзамасцу, будущему своему тестю – а из жены сделай Арзамаску – непременно».

Кстати, именно Пушкину выпала через несколько лет печальная обязанность сообщить «Арзамасцу» о том, что его любимый зять умер в Петербурге «гнилою горячкою».

«Вчера ездил я к Салтыкову объявить ему все – и не имел духу», – сокрушался поэт.

А в середине позапрошлого столетия в доме №9 разместился один из известнейших московских гастрономов – магазин купца А. Д. Белова. Современник писал: «На доме Хвощинского красуется золотая вывеска, отмеченная свиной головой: такова странная эмблема гастрономии, которою отличил ее купец Белов. Лет 30—40 назад эта свиная голова торговала на всю Москву почти без конкуренции, а ее собственник… покупал дома в Москве».

Впрочем, не будем повторяться. История про магазин Белова уже излагалась в книге «Прогулки по старой Москве. Арбат». Ведь на Арбате у Белова тоже был свой магазинчик.

Оглавление книги


Генерация: 0.097. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз